ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

НОЯБРЬ

Ноябрь. Предзимье, как предсмертье.
Ослепло небо к ноябрю,
И город спазмами в предсердьях
Встречает серую зарю.

В холодных, пасмурных предместьях,
Среди приземистых трущоб,
Бездонный, темный этот месяц
Всем за год свой предъявит счет.

Морщинятся седые лужи,
Завод вдали дымит трубой,
И неприкаянные души
В ноябрь уходят, как в запой.

Рыдать. Хлебать ноябрь стаканом.
Трястись в маршрутке. Грязь месить.
Разбередить былые раны,
Донельзя душу растравить.

А ветер застревает в легких,
Он колется, горчит и жжет,
И тянет хитрою уловкой
Предугадать все наперед:

Большую, сумрачную зиму,
Бескровный, пристальный простор,
Жизнь, проносящуюся мимо,
Смерть, подступившую в упор.

Знать, позабудутся нескоро
Грязь, слякоть, серая заря
И гул осеннего простора
Из раковины ноября.

И полон смуты пестрый воздух,
И строчки в сердце не звучат,
Когда рябиновые грозди
Пророчески кровоточат.

ПУСТОТА

Мантра

Нет на свете ни черта.
Все в природе — пустота.
Пустота стоит в окне.
Небо светится во мне.

Пустота в реке течет,
В сквере городском растет.
Пустота в шкафу висит,
Пустота в тарелке спит.

Пустота творит меня
Из сияющего дня.
Я леплю из пустоты
Пустотелые мечты.

Я пустой тебя пустую
С упоением целую,
Понимая: в этот час
Пустота играет в нас.

Ничего на свете нет.
Есть лишь пустота и свет.
Есть сиянье пустоты,
Суть которой — Я и Ты.

ПОТОК СОЗНАНИЯ

Я удивлялся в жизни много раз
Как у убийцы чисто пахнут руки
Он моет их под краном каждый час
Наверно от безделья или скуки

Он лжец он лицемэр почти святой
Его уста невинны как и взоры
От них вовсю воняет чистотой
Сквозь телевизоры и мониторы

Друзья мои ужасен наш союз
Союз народов армий и сословий
От выдуманных ангелов и муз
На мостовой следы реальной крови

В дождинках небо мнется на траве
За выдуманных ангелов в ответе
От ливня искры мокнут в голове
Я разбиваюсь как плевок об ветер

Поют шансон последние гроши
И не на кого в мире положиться
Людей полно но нету ни души
Среди полусмертей и полужизней

Пусть я один но я не одинок
Мой дождь привык со мною куролесить
Мой зонтик проживет еще годок
А головы мне хватит лет на десять

Пиши строчи чего-то сочиняй
Потом порви потом башкой об стенку
За это все ты повидаешь рай
Он розовый как девичья коленка

Никто живым не выйдет из огня
Но говорят же верят люди слепо
Что кто-то где-то прыгнул из окна
И взмыл в рассвет пробив башкою небо

Безумец не сойдет вовек с ума
Так что же я писал стихи напрасно
И ночь черна как чернота сама
И на земле так жутко и прекрасно

ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕННОСТЕЙ

К.Бальмонту

У кирпичной стены без следов штукатурки,
Подустав от раздумий о зле и добре,
Я стоял и курил, и шипели окурки,
И шипели окурки в помойном ведре.

Я стоял и смотрел на огромное небо,
На огромное небо в корявом дожде,
И лечил тишиною сожженные нервы,
Пламень в нервах тушил в тишине, как в воде.

Я стоял и шептал эти пестрые строки,
Эти пестрые строки, сам еле живой,
И смотрели из мрака творцы и пророки,
И качался фонарь над моей головой.

Я шептал предсказания миру и граду,
Миру, граду и аду, в котором живем,
Сочиняя для них злую Русскую Правду,
Злую Русскую Правду о том и о сем.

И окурки шипели, как будто поэты,
Как поэты-эстеты из литмастерской…
Я стоял и курил, и ветшали заветы,
И крошились миры над моею башкой.

ПРОСНИСЬ И ПОЙ

Как будто на классической картине,
Небритый, вдохновенный и седой,
В густом дыму, в раздолбанной квартире
Проснись и пой.

Пригладь вихры, держи прямее спину,
От снов не забывайся ни на миг,
Плачь, но учи, пророк, свою судьбину
От сих до сих.

О том, что смерть – не повод не работать,
Тебе напомнит черный черновик.
Прочтя с него всю умственную рвоту,
Замрешь на миг.

Захочешь бросить все к едреной фене,
Удрать с небес куда-нибудь в тайгу,
Стрелять в волков, пасти своих оленей,
Спать на снегу.

Но муза, непутевая подруга,
Тебе закажет музыку не ту –
Не выходя из колдовского круга,
Бдеть на посту.

От звука медных труб ты содрогнешься,
Но вновь впряжешься в старые труды,
Воскреснешь, вновь умрешь и улыбнешься
Под вой трубы.

На жизнь за гробом, рыцарь, не надейся –
Пророк, алкаш, живой иль неживой,
Встань и иди, лентяй, умри и смейся,
Проснись и пой.

БУРЯ В СТАКАНЕ

В самом центре уставшей расти неученой вселенной
На столе одиноко скучает граненый стакан.
Полупуст, полуполон, прозрачен, как эта строка,
Он обводит серебряным взором картонные стены.

За окном безымянно висит пустотелое небо,
Заменяя распятье системою координат.
У бессильных деревьев в садах обнажаются нервы,
И скелеты трамваев на рельсах загробно звенят.

Проезда пролетают, обугленных шпал не касаясь,
И уносятся в неимоверный трагический дым,
Где курлычет над каменной рощей железная стая
И мой прадед беседует с правнуком (тоже моим).

За окном пролетают от глаз отделенные взгляды,
Но стакан им не сдвинуть и мертвой воды не хлебнуть.
Расширенье вселенной грозит нашей плоти распадом,
И игрушечный бог не заплачет в бумажном хлеву.

Но стакан-истукан изолирован от потрясений,
Он любовно прикручен болтами к родному столу.
В тонких гранях стакана белесые мечутся тени.
Стол уходит корнями в подземную теплую мглу.

И напрасно в стакане буянит граненое время,
Зря стакан создает в себе бурю и жаждет беды, –
Он спокоен, как смерть, в силу внутренней бури не веря,
Изощряясь в искусстве огранки бессмертной воды.

Видно, было все зря – наша вера, любовь и старанье.
Поединок добра и любви завершится ничьей,
Протрубит Гавриил, и закончится буря в стакане,
И слепая вселенная снова сужаться начнет.

ОСЕННЯЯ КАКОФОНИЯ

Перелистнув осенний календарь,
Я выхожу в озябшее пространство.
Я молчалив и горд, как нищий царь.
Я венчан с осенью – и царственно, как встарь,
Ее багрово-серое убранство.

Сегодня ночь стоит четвертый день
И становиться вечностью не хочет.
Мистическая вдумчивая лень
Неспешно выколдовывает тень
Из черно-серой раковины ночи.

День отражен в ночи, как легкий блик.
Любое зеркало – в конечном счете рама.
Но в этом – мой прославленный двойник
Скрывает строгий паутинный лик
В холодных нефах звукового храма.

Паук, пророк, прославленный слепец,
Тень и мишень, сновидец и творец,
В незримом отраженная страница!
В твоем начале спрятан твой конец,
Но это все пока мне только снится.

Быть выдумкой при жизни – тяжкий крест,
Но только миф способен править миром,
И нет желанья к перемене мест.
Я буду сном, пока не надоест,
Как в те года, когда я был Шекспиром.

А время переписывает сны,
Врисовывая в лица, как в страницы,
Узоры милосердной тишины,
Перед которой все века равны.
Гомер, Шекспир… Да что там мелочиться!

Но это решено – я остаюсь.
Я прорасту в бесплотный холод сада,
В зеркальность рифмы, в шевеленье уст,
Терпеть и ждать, читая наизусть
Прощанье, запрещающее грусть
В пространстве замерзающего взгляда.

* * *

Да. Так сложились обстоятельства –
Играя в жизни, как на сцене,
Мы приучаемся к предательству,
Мы приучаемся к измене.

Событья отмечая вешками,
При встрече, чтоб все было гладко,
Приветствуем друг друга вежливо,
Все помним и молчим о главном.

Так было нужно нам, наверное,
Чтоб в трудный час светло и нежно
Любовью, болью и надеждами
В нас вспыхнуло слепое небо.

И так же нужно было в точности,
Чтоб вечность пронеслась без цели,
И встретились два одиночества,
И стали целым, и сгорели.

Все объяснимо – боль, предательство…
Все послано судьбой иль Богом.
Вину смягчают обстоятельства,
Нисколько не смягчая боли.

Прости, родная, бестолковая,
Ни в чем невинная, простая.
Я говорю слова суровые,
А для чего – и сам не знаю.

Но все, что было с нами, – было ли?
Откуда в сердце боль и стылость?
Кто виноват? Не знаю, милая.
Никто. Так вышло, так случилось.

* * *

Безразличный, бескровный, бессмысленный свет,
Пышный траур осеннего дня –
Как веленье и зов, как приказ и завет
Для людей, для тебя, для меня.

Так, наверно, предписано Божьей рукой –
Привечать расставанье людей
Серым пристальным небом, свинцовой рекой
И молчаньем пустых площадей.

Но, движения времени не торопя,
Я смотрю в безразличную высь –
Отпускаю тебя, провожаю тебя
И предчувствую новую жизнь.

И пустеет ведущая к дому тропа,
И тревожно гудят поезда.
Провожаю тебя, отпускаю тебя
Навсегда, навсегда, навсегда.

Ты предчувствуешь все, не поняв ничего,
Но – предчувствиям наперекор –
Отпущаеши ныне раба твоего
В безразличный, бескровный простор.

Но, пусть небо отравлено в нашем аду,
Боль в груди молчаливо терпя,
Я дышу этим небом, надеюсь и жду –
Для тебя, для тебя, для тебя.

И ответит Господь на призыв и мольбу
Тусклым светом осеннего дня,
Обещая возврат и иную судьбу
Для меня, для меня, для меня.

* * *

Прости меня. Мне плохо без тебя.
Когда-то вместе нас свела тропа –
Зачем, я до конца не понимаю.
Я знаю, что мы разные – и пусть!
Нам на двоих одна досталась грусть –
Жестокая, упрямая, прямая.

Когда мы врозь, нам тяжелей вдвойне.
Все чаще обжигают память мне
Меж наших кратких встреч наедине
Пустые, бессердечные недели –
И нами разделяемые сны,
Мгновения полночной тишины
И беглый луч танцующей луны,
Рисующий узор на нежном теле.

Прости меня, но я тебя хочу.
Я не ревную к лунному лучу,
Мне больно – с кем сейчас ты одинока?
Ты помнишь обо мне, но не поймешь,
Что боль у нас одна, и дрожь, и ложь,
И невниманье к жизненным урокам.

Бывает, жизнь сближает нам сердца,
Велит отдать друг другу до конца
Остатки нерастраченного пыла…
Мне непонятно многое в тебе,
Но общим одиночеством в толпе
Нас строгая судьба соединила.

* * *

Ты лишила меня всего, любимая:

и той большой осени,
в пространстве которой
ты была цветным зонтиком под серым небом;

и сердца моего, подаренного тебе на память
и на твоей груди
в потайном кармашке
оставшегося;

и сына, что смотрел на меня из глаз твоих,
печалясь, что ему не быть зачатым —
не то что рожденным.

Ты лишила меня всего, любимая.

Но долго, долго, долго
по степи памяти моей кочует твоя улыбка…

СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Д.Щ.

Все просто, sher ami. Все сливки скисли.
Весна прошла, зови иль не зови…
Лишь дрожью по спине проходят мысли
О той, о неподдельной, о любви.

Наш разговор все длится, длится, длится,
Хоть между нами целый мир лежит.
В дорожной сумке у меня пылится
Билет в твою непрожитую жизнь.

Ты выбрала неверную дорогу:
Спаслась, сдалась, сбежала от огня.
Иди, иди, иди… поближе к Богу,
Но только дальше, дальше от меня.

Твоя судьба глупа… моя — тем паче.
Я глупо втянут в грязную игру.
Я неприкаян, грязен, я — истрачен,
Я — выпит, как глоток воды в жару.

Во мне живет любви огромный голод.
Когда-нибудь, рыдая, во хмелю,
Срывая напрочь свой осипший голос,
Я крикну в трубку: «Дура, я — люблю!»

…Да, я умею ждать. Но жизнь упряма.
Несбывшееся – не похоронить.
И мы сто раз сыграем ту же драму,
И ничего не сможем изменить.

* * *

Стандартный неприкаянный рассвет
Встает по расписанью, без примет,
Не обещает счастья и не просит.
И хочется проснуться навсегда,
Во двор промозглый выйти из себя
И крикнуть в наступающую осень –

Так крикнуть, чтоб над хлябью без границ
В ветвях металась путаница птиц
И небо птичьей смутой было смято.
В глухой простор лить слезы в три ручья,
Тысячеглавым криком воронья
Врываясь в обезжиренную слякоть:

– Прости меня, Ваятель снов, прости,
Творец осенней серой пестроты.
Я сломан, я почти достиг предела.
Я глупо втянут в грязную игру,
Я выпит, как глоток воды в жару.
Душа моя, сего ли восхотела?

Крик прорастает в сумрачный простор,
И бесконечным делается двор,
Колодец, врытый в небо грозовое,
И видит в серой склоке облаков
Туман былых и будущих веков,
И приближенье новых ледников,
И жаждет бури, и не ждет покоя.

И, улетая, видит двор, меня,
Мир, ожидающий осеннего огня,
В безвольных тучах спутанные нервы,
И за чертой последнею, вдали –
Теченье рек, морей, тайги, земли,
Впадающих в конечном счете в небо.

* * *

Снова ветер свищет в чистом поле
На широкой воле,
Но о том, как много в этом боли,
Не учили в школе.

Скоро лето все размечет в клочья,
Грохоча-пророча.
Никого и ни о чем не спросит,
Обратится в осень.

По картине, по планете нашей
Снова кисть запляшет:
Пятна, всплески – желтым, алым, белым –
Яростно и смело.

Я стою среди равнины голой,
Нищий, злой, веселый,
И смотрю в глаза пустого неба
Напряженно-слепо.

Надо мной кружится в небе ясном
Солнце, словно ястреб.
Смотрит зорким, смотрит ярым оком
Далеко-далеко.

«Вы о чем, пророки и предтечи,
Нам толкали речи?
И кому помалу-понемногу
Выстлали дорогу?

На крестах и на кострах кричали,
Верили-искали.
Но не понял, что за бог вас создал,
Ни один апостол.

Скоро осень облачится новым
Траурным покровом,
Беспощадно и неотвратимо
Обратится в зиму.

Что ты пригорюнился, что плачешь,
Рыцарь неудачи?
Не ищи побед, не бойся боя,
Рыцарь непокоя.

Не один ты на Руси не воин,
Так что будь спокоен –
И тебе найдется в чистом поле
И земли, и воли».

Я один в пустой степи маячу,
Рыцарь неудачи.
От небес путей своих не скрою,
Рыцарь непокоя.

Не сдаюсь, не плачу, стиснув зубы,
Огрызаюсь грубо
И гляжу безвыходно и слепо
В каменное небо.

* * *

Снег опускается медленно, словно прощенье,
Словно бескрылые белые буквы простора,
Словно озябшие, ставшие буквами души,
Словно остекленевшее пламя признаний.
Звуки молитв неуслышанных падают с неба,
Белым курсивом, надломленным снежным петитом
В вычурном небе, на дымчатых сонных страницах
Неторопливо выводят свои арабески.
Действует точно механика строгого лимба –
Память уступ на уступ громоздит молчаливо,
Девять кругов неуживчивых воспоминаний
Вновь призывают примерить былые ошибки
И одиноко бродить по аллее, где в небе
Белое пламя смеется над серою скукой.
Пляшут деревья под ветром, ломаются ветви,
Красно-кровавы их стоны и красноречивы,
Только в конце красных жалоб и черных признаний
Снова и снова безмолвствует белая точка.
Души застыли в бессмертии, как в формалине,
Дымчатый лед смотрит с неба спокойно и сонно,
И извиваются реки чернильного яда,
И лаконичен о будущем шепчущий пепел,
И молчаливы надменные серые камни.
Души блуждают во мне, не опознаны мною,
Что-то промчалось во мне, зазвучало, запело,
Что-то прошло сквозь меня, чье-то сердце забилось
В тусклом пространстве моем – я почти оживаю,
Но неотзывчив простор равнодушный, и только
Снег опускается с неба, как горькая память.

* * *

Этой серой зимы беспокойная проза
Мерзлотой застывает в крови.
Расскажи, как все просто, безвыходно просто,
Опиши все как есть, ни криви:

Остановку, толпу у дверей магазина,
Маски, шарфы и воротники,
Резь в глазах, горечь в сердце, слезу без причины,
Переломы судьбы и строки,

Давку в тесном автобусе, взгляды пустые,
Крики, ругань, шипение шин…
Я учусь видеть серость вокруг, как впервые,
Жить учусь без тебя – без души.

Как молитву, твержу три свои главных слова,
Все поняв, все простив, все стерпя,
Но, как будто предчувствуя, снова и снова,
Вспоминая, теряю тебя.

Только чувствую: если в груди потемнело,
Боль вздымается, сердце тесня,
Значит, словно душа – ей сожженное тело,
Ты сейчас вспоминаешь меня…

Все чернее надежда, и дни все суровей.
Как в аду, как в бреду, как во сне,
Вырываю из сердца с ошметками крови
И бросаю в растоптанный снег

Боль, с которой в молитве вздымаются руки
В мертвый холод египетской тьмы…
И сильнее, чем страсть, и чернее разлуки
Дрожь почти что загробной зимы.

Как жестока надежда и мстительна вера,
Но на это мы обречены, –
На любовь, что стоит, как последняя веха,
На пути к всесожженью весны.

КОСТЕР

Костер в тумане светит,
Огонь до туч встает.
Никто в ночи не встретит,
Никто не отпоет.
Так холодно на сердце,
Так пуст ночной простор…
И, только чтоб согреться,
Восходишь на костер.

Мучительно свободна,
То каясь, то греша,
Как наша плоть бесплотна,
Как тяжела душа.
И снова, снова, снова
По мстительной тропе
Меня влечет сурово
К тебе, к тебе, к тебе.

Струна звенит в тумане,
Костер дымит в снегу.
Горю легко и странно –
Согреться не могу.
И вижу, как над нами
В прозрачной тьме летит
Сиреневое пламя
Обманов и обид.

Ночь новой жертвы просит,
Жжет снежная постель
И пепел мой разносит
Горячая метель.
Как страшно, ярко, быстро,
Срываясь в пустоту,
Во мраке пляшут искры
И гаснут на лету.

ЖИЛИ-БЫЛИ

Жили-были, ели, пили,
Верили в любовь.
Из картона шили крылья.
Проливали кровь.
Расставались и встречались,
Мучились сполна.
Счастья истребили завязь…
Дальше — тишина.

Побеждали. Пропадали.
Падали с небес.
В смене радостей-печалей
Жизни смысл исчез.
Ну, и что ж, — так даже лучше,
Пей, дружок, до дна!
Вдруг — во тьму взглянули с кручи…
Дальше — тишина.

Волновались, ошибались,
Чиркали стихи.
При своей беде остались,
А к чужой — глухи.
Вновь зовут остатки пыла,
Вновь пришла весна…
Жизни нет. Любовь остыла.
Дальше — тишина.

* * *

…Быть может, так и нужно – в горький миг
Припомнить детство, снова стать ребенком,
Шептать молитвы голосом негромким,
Не ведая учености и книг?

Я позабыл все то, что прежде знал,
Я помню лишь дорогу сквозь метели
От дома – к школе… и густые ели,
И ветер, острый, твердый, как металл.

…И я пойду по снегу января,
Как первоклашка, в стареньком пальтишке,
Опять, туда, туда, где свет, заря,
Где школа ждет… Но поздно, поздно слишком

Я вышел в путь, расстался я с теплом,
И снег метет, и ветер режет щеки…
Как тяжелы, Господь, твои уроки,
Как горек хлеб и как непрочен дом!

И Смерть меня потреплет по щеке,
Как будто мама, и возьмет за ручку,
И я за ней пойду, ведь это лучше,
Чем мерзнуть от родимых вдалеке.

А все тропинки снегом замело.
И мы идем сквозь вьюгу пустырями.
И к Смерти я прижмусь, как будто к маме,
Чтоб вновь родное ощутить тепло…

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Серый город. Поздний час.
Желтизна угрюмых стен.
Сухость близоруких глаз.
Синева припухших вен.

Это странно — невпопад,
В сумерках пустого дня
Явственно увидеть ад,
Окружающий меня,

Спешку, пляску на костях,
Ловлю денег и людей,
Сладострастный пошлый страх,
Фальшь и ложь больших идей,

Слезы, сопли, боль и грязь,
Чью-то жизнь в своей горсти,
И вздохнуть, не горячась,
И плечами повести.

Вспомнить все и все понять,
Посмотреть на плоский свод,
И вздохнуть, и замолчать,
И без слов шагнуть вперед.

Посредине пустоты
Торжествуй, живи, умри,
Но о том, как умер ты,
Никому не говори.

Только кашель в злой кулак,
Только сдержанный смешок.
Пусть танцует серый страх,
В нас живущий юркий бог.

Тише, тише, тишина, —
Ты не тот, не та вина,
Эта вечная война
Не для нас одних страшна.

Нет ни истин, ни красот, —
Есть лишь трезвый, горький взгляд
И последний шаг вперед,
В коем ты не виноват.

* * *

Кончились детские игры.
Племя бродяг разбрелось.
Кто-то из памяти выкрал
Прежнюю дерзость и злость.

Только в мозгу все лучится,
Светит экраном окно…
Вроде б должно завершиться
Странное это кино:

Школа, дворы, пионеры,
Запах покрашенных парт,
Скверные песни по скверам,
Пиво, любовь и азарт…

…Небо темно, как болото,
Грязно, темно и мертво.
Хочется высечь кого-то,
Только не знаешь, кого.

Магнитофон крикнет старый:
«Стоп, подымайся, пора!» —
Но не ответит гитарой
Темный колодец двора.

Мозг без любви обесточен.
Племя певцов разбрелось.
Мы еще верим, но — молча,
Слушаем песни, но — врозь.

…Кончились детские игры.
Хрип вместо сердца в груди.
Кто нас из юности выкрал —
Нынче попробуй найди.

Нет ни иллюзий, ни позы.
Сладкая ложь нам смешна.
Только за детские слезы
Боги ответят сполна.

РУБАИ

* * *

Жизнь — вкус вина и пенье соловья,
И запах роз, и беглый плеск ручья…
«А что зимой?» Горячий снег и звезды,
И боль, и страсть последняя твоя…

* * *

Там, во дворцах небесных, наверху,
Вино и пальмы — чтоб прогнать тоску,
А здесь — жара, и жажда, и в пустыне
Шаги по раскаленному песку…

* * *

Спустилась ночь на раскаленный сад,
В безбрежной тьме наивный тонет взгляд,
Стой и молчи, благоговейно глядя,
Как звезды сквозь тебя во тьму летят…

* * *

Все счастье жизни вместе собери,
И, если наберешь минуты три
Блаженства, не пропитанного скорбью, —
То смело небеса благодари.

* * *

И я, как все, когда-нибудь умру,
Став топливом вселенскому костру,
А искры так же будут веселиться,
Плясать на обжигающем ветру.

* * *

Любя, будь счастлив, не считай минут,
Но предвкушай, как праздник, страшный суд,
Когда целуешь губы, что когда-то
Свой приговор тебе произнесут.

* * *

Ликуй, пока земная плоть жива!
Пусть во хмелю кружится голова…
В миг смерти — для всего найдутся сами
Правдивые и страшные слова.

* * *

Молюсь Аллаху, Кришне и Христу,
Но, лишь в вине найдя свою мечту,
Идя домой из кабака, качаюсь
И опираюсь вновь — на пустоту.

* * *

Мгновенье жизни сделай веселей
И, смерти глядя в очи, пой и пей!
Бессмертие нам было б не по силам,
И ты о нем, счастливец, не жалей.

* * *

Разлук и встреч нелепый, длинный ряд,
Лжи и тщеславья пестрый маскарад —
Мы совершаем сто столетий кряду
Бессмысленный, но сладкий нам обряд.

* * *

Добро и зло, коварство и любовь —
Купи товар, купец, мошну готовь!
Старье, что праотцам еще постыло,
мы продаем и покупаем вновь.
* * *

Судьба хитра, по рангам нас деля,
Но трудно всем – от слуг до короля.
А равными нас сделает когда-то
Для всех гостеприимная земля.

* * *

Стоим, держась за руки, я и ты
У страшного порога темноты.
А на пороге — пыль иных столетий.
И у ступеней шелестят цветы…

* * *

Живя, смотри на все издалека —
На вечность звезд и краткий век цветка.
Но пусть в твоей груди всегда таится
Жар тлеющего в пепле уголька.

* * *

Вино играет, в бочках налито,
Беседой нежной сердце занято,
Шумят пиры, взлетают к звездам кубки,
И ласково глядит с небес Ничто.

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

СОНЕТЫ

Перевод Андрея Козырева

Сонет 50

Какая горечь проникает в грудь,
Когда, в пути вдыхая пыль и дым,
Я думаю: безмерно долгий путь
Лег между мной и счастием моим.

Едва шагает конь усталый мой,
Забыв, как прежде мчал к тебе меня, –
Он понял: путь закрыт к душе родной,
И незачем мне торопить коня.

Но иногда кровь бросится в виски –
Я шпорами коня вперед гоню…
Но мне больнее от моей тоски,
Чем от ударов – бедному коню.

И, сколько вдаль с надеждой не гляди,
Там – только боль, а счастье – позади.

Сонет 66

Измучившись от этого всего,
Я часто даже смерти был бы рад.
Каков сей мир, где подлецам тепло,
А тем, кто честь хранит, – не счесть утрат,

Мир, где от правды вера отреклась,
Где толстосум продажной славой горд,
Где целомудрие втоптали в грязь,
Где власть хрома, как нищий или черт,

Где выгодой зажат искусству рот,
Где бездарь поучает мудрецов,
Где тот умней, кто вычурней соврет,
Где с кулаков добра стекает кровь!

И сколько раз шептал я: не стерплю…
Но мрази этот мир не уступлю.

Сонет 73

Во мне ты видишь тот осенний день,
Когда последний лист дрожит едва
На черной ветке, хрупкой, словно тень,
И в низком небе птичья песнь мертва.

Во мне ты видишь вечер поздний тот,
Когда закат беспомощно угас
И безнадежный плоский небосвод
Второю смертью – тьмой отъят у глаз.

Во мне ты видишь тусклый уголек,
Что гаснет в пепле отпылавших лет.
Все, что считал я жизнью, сделал Бог
Мне смертным ложем... Грусть моя, мой свет,

Ты видишь все, что делает сильней
Любовь твою к живой душе моей.

Сонет 74

Когда меня под стражу смерть возьмет,
Не принимая взяток и залогов,
Не памятник мне имя сбережет,
А белый лист, покрытый вязью строгой.

Раскрой мой том, прочти мою весну,
Любовь, не побежденную судьбою.
Земле земное – прах мой – я верну,
Но дух навек останется с тобою.

Моя душа – одно с душой твоей.
Пусть ненасытной смерти достается
Та жертва тлена, пища для червей,
Что бренным телом у людей зовется!

Ей – тело, что на смерть обречено,
Тебе – бессмертье, что в словах дано!

Сонет 77

Вам седину, как серебро на черни,
Покажет неподкупное стекло,
Но возразит сонет, советчик верный:
Не все, что было в жизни, отцвело.

И взор прочтет в зеркальном отраженье,
Как строчками морщин на лоб легли
Сомненья, откровенья и прозренья
Тех дней, что тихо в вечность утекли.

Чернильной вязью, словно волей мага,
Вы создадите мир из пустоты;
Возьмет могила, но вернет бумага
Родных людей заветные черты,

Ведь очень часто скромные слова
Таят все то, чем в нас душа жива!

Сонет 90

И если ты предашь меня, мой друг,
Когда наш страшный мир объят пожаром,
Будь первой из моих сердечных мук,
Но не последним – самым злым – ударом!

Не умножай числа моих невзгод,
Не умножай тоски моей надсадной.
Пусть после бурной ночи не придет
Рассвет – дождливый, горький, безотрадный!

Предай. Возненавидь. Не жди, когда
Меня ослабят мелкие потери, –
Предай сейчас! Последняя беда
Страшней всех прежних. Знаю, помню, верю:

Все боли света меркнут рядом с ней –
С бедой лишиться нежности твоей.

Сонет 93

Так. Буду жить, признав, что ты верна мне,
Наперекор всем слухам всей Земли.
Глаза смеются, сердце – тверже камня.
Лицо твое со мной, душа – вдали.

Во взоре у тебя я не узнаю
Ни злобы, ни следов житейских драм.
В глазах у многих судьбы я читаю
По временем оставленным следам,

Но ты – иная. Так угодно Богу:
Чиста, не лжива двойственность твоя.
Когда твоя душа сулит тревогу,
Глаза мне дарят сладость бытия.

Все так. В раю был краше всех красот
Укрывшийся в листве запретный плод.

Сонет 98

Та страшная весна нас разлучила…
Царил апрель над грешною Землей.
В ночи, смеясь над нашим глупым пылом,
Сатурн свершал тяжелый танец свой.

Ни голос птиц, влюбленный и безгрешный,
Ни краски распустившихся цветов
Не помогли родиться сказке вешней.
Я был им чужд, печален и суров.

Ни чистота невинных белых лилий,
Ни первых роз пылающая кровь
Моей душе, напомнив, не затмили
Твоей слезы, твоих прощальных слов,

Ведь я – зима, а блеск весенних дней –
Лишь тень от тени дорогой твоей.

ТЕОДОР АГРИППА Д’ОБИНЬЕ

СОНЕТЫ ИЗ КНИГИ «ГЕКАТОМБА ДИАНЕ»

Перевод Андрея Козырева

Сонет 14

Я видел это: умирал солдат;
Выл, проклинал и скрежетал зубами,
Хрипя, вращал беспомощно глазами –
Я не забуду этот страшный взгляд.

Он нас просил добить его, наш брат!
Но был оставлен уходящими полками
Ни мертвым, ни живым, дрожащими руками
Прижав к груди от крови красный плат.

Любовь моя не злее этой раны,
Но точно так же у моей Дианы
Нет сил, чтоб правде посмотреть в глаза.

Жестокая, прекрасная, родная!
Тех, кто тобою поражен, я знаю,
Ни умертвить, ни исцелить нельзя.

Сонет 89

Диана, твой обычай – разрушать,
Рвать на куски, сжигая, разоряя,
Даря любовь и с ней – надежд лишая,
Но заставляя мыслить и страдать,

Как от груди, от ласки отлучать,
Мой пыл разлукою воспламеняя,
Как славу, боль мою благословляя –
Жестокая, скупая благодать!

Ты жжешь мои стихи, шепча: «Гори,
Любовь моя, гори, но не умри –
Один ты равен мне, чужой, но милый».

Ты знаешь все, не зная ничего,
И вновь и вновь ты шлешь в огонь того,
Кто наделил тебя бессмертием постылым.

Сонет 100

На строгий суд любви, на главный суд,
Обугленным кровоточащим комом
Мое живое сердце принесут –
То, что всю жизнь к одной тебе влекомо.

Где отпущенье праведным дают,
Оно, несчастное, поведает без стона
Всю боль любви и слепоту истомы,
В ответчицы – тебя же призовут.

Ты скажешь: это не моя вина,
Проказница Венера – все она…
Винить богов – нехитрая наука!

Но смертный жар сама ты разожгла,
И пусть Амур пустил стрелу из лука,
Но эти брови – лук, а взор – стрела!

Из сонетов, не вошедших в книгу

Полночный час, открытый, словно рана!
Он судорогой грома разбудил
Меня; на брачном ложе я без сил
Рыдал – мне снова вспомнилась Диана.

Как яростен мой стон надгробный был!
Жена рыдала рядом, сжав мне длани:
«Дианы нет. Иль мы не христиане,
Чтоб мертвых извлекать из их могил?

А эта ночь – твоя, твой мир, твой миг.
Ее ли ласки горячей моих?
Она – в гробу, а я – в твоей постели».

«Нет, ночь Дианы – день, и это знаешь ты,
Когда и мертвая влечет мои мечты,
Когда и к мертвой ты ревнуешь, в самом деле».