САД КАМНЕЙ

ПРОПИСЬ В КЛЕТОЧКУ

Пропись в клеточку. Ручки. Пеналы. Учебники. Книжки.
В клетку – фартук девчонки, потрепанный свитер мальчишки.
В школе мы то дрались, то мечтали быть вместе годами…
Мы за клетками парт в клетках классов сидели рядами.

Нас свобода звала, словно небо – проверенных асов,
Мы сбегали из клеток домов, и занятий, и классов,
И бродили всю ночь, и мечты, словно вина, бродили…
Мы по шахматным клеткам судьбы, как фигуры, ходили.

А потом, не боясь, что понизит судьба нам отметку,
Словно в классы, играли и прыгали с клетки на клетку:
Из мальчишества – в зрелость, от счастья – к прозренью и плачу,
От него – кто в запой, кто-то – в бизнес, кто – в храм, кто – на дачу…

А страна – посмотри с небосвода – вся в клетках огромных,
Словно дни нашей каверзной жизни, то светлых, то темных.
Создавали решетку следы от плетей и ударов:
Белый след – от сведенья лесов, черный след – от пожаров.

Где теперь те девчонки, что в клетчатых платьях ходили?
Где мальчишки, что, с ними враждуя, их горько любили?
Словно клетчатый лист из тетради, помяты их судьбы:
Кто-то жив и здоров, а кого-то – успеть помянуть бы…

Каждый в клетке сидеть обречен до скончания века:
Кто-то в офисе, кто-то – в тюрьме, кто-то – в библиотеке…
…А кому-то, наверно, родные леса и сады
Прямо в клетчатый фартук земные роняют плоды.

ПОРТ-АРТУР

С самим собой в себя сыграв вничью,
У детской памяти на самом на краю,
В местах, где память переходит в небо,
Я обнаружу родину свою.

Там ветер сеном и зарей пропах,
Околица плывет в сухих плевках,
Но весело, и сладко, и щекотно
Сухая пыль дробится на губах.

В душе найдется сто клавиатур
Для творческих взыскательных натур
В том золотом и диком захолустье,
Что попросту зовется Порт-Артур:

Шоссе, автобус дачный, солнцепек,
Приземистых маршруток цок-цок-цок,
И спазм от жажды в пересохшем горле,
И газировки сладостный глоток,

Рыбачий сон на озере большом
На берегу, поросшем камышом,
Рывок, и плеск, и блеск взлетевшей лески,
И бодрый мат над сонным Иртышом.

Взлетай, душа, но приземляйся здесь,
Где создается грешной жизни взвесь —
Свободы, нищеты и вдохновенья
Гремучая, блистательная смесь,

Где ветер сеном и зарей пропах,
Стихи вовсю храпят в черновиках,
Но весело, и сладко, и щекотно
Сухая пыль дробится на губах.

ПРИЗАВОДСКОЕ

Моему отцу

У нас семь пятниц на неделе.
Трудам и музам – свой черед…
Летает человек с портфелем
Над трубами ПО «Полет».

Он крепко спит. Во сне – летает.
А значит – все еще растет!
Как крепко он портфель сжимает!
Как ветер в волосах поет!

Он делал спутники, старался.
Он ползал по цехам в пыли.
Уснул – в кресле оторвался
От грешной матушки-Земли.

В нем что-то детское воскресло,
Назло годам, на радость нам.
Его летающее кресло
Несет его к иным мирам.

Ему сейчас, наверно, снится
Его космический прибор,
Летящий, клича, словно птица,
В неимовернейший простор…

Цветет сирень, сияют дали,
И шум и гам со всех сторон,
И пляшет в майском карнавале
Призаводской микрорайон.

А инженер во сне невинном
Летит, к открытиям влеком,
И книжки с чертежами клином
Летят за ним – за вожаком!

ОМСКОЕ МЕТРО

Мне кажется, что в Омске есть метро.
Нам не дано войти в него до срока.
Внизу, в подполье мира – не мертво,
Не пусто, не темно, не одиноко.

Подземный город, скрытый от живых,
Изрезанный дорогами большими, –
Вот настоящий Омск, сокрывший лик.
Нам от него осталось только имя…

В нем живы наши деды и отцы,
Не оклеветаны, не виноваты, –
Застреленные мафией дельцы,
Священники, убитые в тридцатых.

В нем сведены до мимолетных снов
Победы наши, беды и обиды,
В нем поезд улетает в даль веков,
Чтоб привезти письмо из Атлантиды.

И я когда-нибудь туда уйду –
В метро, в метро, которого и нету,
В ту безымянность, святость, темноту,
С которой, может быть, не надо света.

Там отдохну я от земных забот,
Сев на скамью, сгоревшую когда-то,
И руки мне оближет рыжий кот,
Который умер в девяносто пятом.

ДЕВЯНОСТЫЕ

Девяностые, девяностые —
Дни кровавые, ночи звездные…
Грусть отцовская, боль привычная…
Это детство мое горемычное.

Трудно тянутся годы длинные,
И разбойные, и соловьиные…
В подворотнях — пули да выстрелы,
А над грязью всей — небо чистое.

Вот и я, мальчишка отчаянный,
Непричесанный, неприкаянный.
Драки детские, слезы взрослые…
Девяностые, девяностые.

Дома маются, пьют да каются —
Водка горькая, желчь безлунная…
И во мне с тех пор кровью маются
Детство старое, старость юная…

Искупают с лихвой опричники
Смертью горькою жизни подлые…
И так тесно, так непривычно мне,
И так жарко и пусто под небом.

Жить без возраста, жить без времени —
Вот судьбина какая вздорная!
Выбрал Бог да родному племени —
Душу светлую, долю черную.

И не взрослые, и не дети мы —
Разве мало изведал скитаний я?
И столетьями, и столетьями —
Испытания, испытания…

Девяностые, девяностые —
Дни кровавые, ночи звездные…
Кражи, драки — под солнцем яростным…
Это детство мое — старше старости.

БЕТОННАЯ РОЗА

Пространство раскрывается цветком,
И город мой цветет бетонной розой —
Огромной, круглой, твердой и тяжелой,
Во сне прикрывшей сотни серых век.

По царственным бетонным лепесткам
Всползают металлические черви
И прогрызают время и пространство,
Даря вселенной сотни черных дыр.

Над цветником клубятся небеса,
Как черное неистовое пламя,
И над листками из стекла и стали
Бескрылые летают мотыльки.

Кто тот Садовник, что тебя растил,
Хранил бутон от стужи и от зноя?
В бетонной вечности укоренился
Твой эластичный серый аромат.

Нас всех рассудит звездное Ничто,
Вписав в цифирь дома, стихи и судьбы, —
И над расчерченной на клеточки планетой
Поднимется чудовищный цветок.

СОЦРЕАЛИЗМ

Вечер, сумрак, хлопья серой пыли.
Грязный снег едва мерцает, тая.
Вдаль летят мечты автомобилей
О техническом железном рае.

Выплывает косоглазый месяц,
И звучит, как в неумелом клипе,
Музыка январского предместья:
Скрежет, грохот, воркотня и всхлипы.

В небе загораются софиты,
И выходят мерно на подмостки
Гамлеты, поэты и бандиты,
Идиоты, бесы и подростки.

Музычку врубают в сквере дети,
Слепленные из сырого теста,
И гремит мелодия столетья:
Тыц-дыц-дыц — и далее по тексту.

И пускай под вечер, очень скоро,
В этот дымный и лохматый воздух
Выплюнет меня угрюмый город,
Снова втянет в двери, словно в ноздри,

Оглушит и высмеет, задира,
Продиктует пару строк не к месту,
И — пошли опять валять Шекспира,
Тыц-дыц-дыц — и далее по тексту.

И пускай горят в ночи софиты
И шагами меряют подмостки
Гамлеты, поэты и бандиты,
Идиоты, бесы и подростки…

ГАРАЖИ

В бетонном городе, — смотри, о муза, зорче, —
За спинами домов в пятнадцать этажей
Непринужденно сотворил Великий Зодчий
Ряды железных гаражей.

В невыносимой красоте и бравой силе,
Твердя под нос один бензиновый мотив,
Они всю землю до конца заполонили,
Кусочек неба прихватив.

Какой Эдемский сад, паломникам на диво,
Здесь вырастил себя забывший бог —
Бурьян, да лопухи, да острая крапива,
Да одуванчиковый смог.

Окурки и картон, газеты и пакеты,
А вот стоят в грязи бутылка и стакан,
Как символы начал вселенского сюжета,
Как наши Инь и Ян.

…Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Приблудное хамло от врат гоняй взашей,
Но с тучки созерцать привыкни равнодушно
Ряды железных гаражей.

Край грязных гаражей в моей заветной лире
Все так же будет жить, прельстителен на вид,
Доколь в подсолнечном-подлунном нашем мире
Жив будет хоть один пиит.

ПУСТЫРИ

1

Я уже давно живу по средствам,
Словно в пьесе, без мечты, на дне.
Но одно воспоминанье детства
Тлеет, обжигая память, мне:

Серый, весь заросший сорняками,
Мертвенный окраинный пустырь —
Он от спячки, длившейся веками,
Пробуждает, словно нашатырь.

…Воздух весь покрыт гусиной кожей.
Грязный дождик шепчется с травой.
Деревянный дом с разбитой рожей
Кашляет вдали, едва живой.

Вечереет, и ползут туманы.
С высоты стекает синий мрак.
Ночь таит заштопанные раны.
Тишина шершава, как наждак.

Вечность грязи, нищеты и пьянства…
Дзинь-бутылок острые куски…
По слепому серому пространству
Тусклые блуждают огоньки…

Я живу, расту, ползу все выше,
Но пустырь во мне скрипит: «Все ложь.
Помни, помни, из чего ты вышел.
Помни, кто ты и куда придешь».

И как только, злой, упрямый, стойкий,
Вытерпев и смех, и тумаки,
Я приду домой, нырну на койку
И сожму ладонями виски, —

Снова между мной и небесами
Розовый туман стеной встает,
В нем пустырь всплывает пред глазами
И отраду тайную дает.

2

В вечереющем сумраке строгом
Начинают чадить фонари.
Пролегли между нами и Богом
Пустыри, пустыри, пустыри.

Как пустые глаза невидимки,
То близки, то опять далеки,
Пролетают в кружащейся дымке
Огоньки, огоньки, огоньки.

Безнадежно, туманно и сладко
В эту серую дымку смотреть,
И вдыхать синий запах упадка,
И скучать, и незримо стареть.

…Это наших скорбей быстротечность,
Это мудрость библейских пустынь,
Это пепельно-пыльная вечность,
Лопухи, лебеда и полынь;

Это траурно-желтое с серым,
Словно горький подавленный крик,
Эта боль, без причины, без меры, —
Это может понять лишь старик.

Только шум городской замирает,
Только серенький дождь моросит,
Смутный рокот к ушам подступает,
Пробуждает, зовет и грозит.

И сквозь сумерки — к сердцу все ближе–
Шепчет совести строгая жизнь:
Не уйди, не забудь, не прости же,
Стой, смотри, не страшись, но молись.

НОЧЬ В СКВЕРЕ

Закончились славно сегодня дневные дороги.
Последний трамвай уезжает, а я снова дома.
Присяду на миг на скамейку в запущенном сквере,
Послушаю ветер, вдохну в себя звездное небо.
…Кончается вечер, и небо смиренно темнеет.
Под пасмурным небом средь парка становится страшно.
Предметы снимают свои имена и названья,
И их очертанья от них обретают свободу.
Две черные птицы сплетают железные клювы,
Над ними клубится огромное черное небо.
Стоит среди сквера семейство фигур деревянных —
Славянская нечисть, смешной бестиарий Орфея.
Безносая баба-яга, богатырь или леший —
Становятся в сумраке злее, мертвее, живее.
Они в темноте скалят мне деревянные зубы,
Сжимают на горле времен деревянные руки.
Зрачки все чернее, все злее недвижные лица.
Они наше детство хранят, деревянные боги,
От нас же, от спешки, погонь, суеты бездуховной.
Над пропастью мира восходят отвесные мысли:
В раю дождь идет снизу вверх, из печальной юдоли.
Там боги играют, то в смерть нисходя, то в бессмертье.
А мы выпадаем из туч нашей боли, и смертью
Зовем этот дождь, орошающий райские нивы.
Мы знаем, что есть в небесах воскресение мертвых,
Но нам воскресенье живых в этом веке нужнее.
Оно внутри нас, ежечасно и ежемгновенно,
Но только прорваться к нему нам немыслимо трудно.
Я трижды воскрес, но ни разу не умер, как надо,
Поэтому смотрят так зло деревянные боги
И черное пламя небес так зловеще клубится
Над жесткой скамейкой в запущенном маленьком сквере.

...POST SKRIPTUM

Пролетят лучистой пылью миги,
Все труды и дни житья-бытья.
Записью в конторской пыльной книге
Станет жизнь нелепая моя.

А коль спросят: как ты жил? — поэта?
Жил, дурил, влюблялся… ну, как все.
Время металлического цвета
Пролетало мимо по шоссе.

Строил планы. Измерял маршруты.
Был порой от злобы — сам не свой.
Верил. Гулливерил. Лилипутил.
Но в конце — остался сам собой.

В небе был всесильным, как молитва.
На земле — бессильным, словно бог.
Строчкой, безопасной, словно бритва,
Ни поранить, ни спасти не мог.

От цветов всего земного спектра
Не осталось в жизни ни черта…
…Только дождь на Любинском проспекте,
Только синева и пустота.

Только ложь и невозможность встречи,
Только темный, мокрый город мой,
Только дождь, унылый, древний, вечный,
Под которым я бреду домой —

И во тьме навзрыд срываю нервы,
Полный слез, как влаги — решето,
Детскими глазами глядя в небо
И шепча: за что?
За что?
За что?

БЕДНЫЕ ЛЮДИ

Высокая луна плыла над кабаками,
Качались небеса, дымилась страстно грязь,
И дворник гнал бомжа из школьных врат пинками,
И бомж рыгал в кулак, стыдливо матерясь.

Умру, но не пойму, как я все это вынес,
Как от досады не упали небеса:
Звериная тоска, звериная невинность,
Наивная душа и пьяные глаза.

И вспомнить тяжело, а видеть — вовсе тошно:
Не жизнь, не смерть, не боль, вообще — ни бе ни ме,
Классическая грязь, классическая пошлость,
Расцвет всея земли, так вот оно, акме!

…Я помню вас, года весны моей никчемной:
Март плавает в грязи, шансон вдали орет,
И дворник-педофил ругается с девчонкой,
И плачет, как дитя, и пьяно в грязь плюет.

Татарская луна над русскою ордою
Качается, плывет, слегка навеселе,
И хочет третий мир свободы и покоя,
И хочет забытья в гостеприимной мгле.

Денатурат — маяк изменчивых фантазий —
Манит пловцов в Ничто, питает в душах пыл
И в плаванье зовет по океану грязи —
Без компаса, без карт, штурвала и ветрил.

И вот — плывут, плывут, в оцепененье сладком,
Из ломки в забытье, из кабака в кабак,
В смиренномудрый рай невинного упадка,
Благословляя грязь и обживая мрак.

Везде — везде — везде — на всем земном пространстве
Качается луна и дыбится земля,
Железный жезл пасет народ в срединном царстве,
И лезет на рожон непуганая тля.

Классический сюжет нам нынче обеспечен:
Блестит трамвайный путь, звезда устала плыть,
И желтая луна распухла, словно печень, —
Лиризм сидит в кишках, и хочется завыть.

Рассказывай мне, Русь, твои святые байки, —
В них, как в хмельном питье, смешались тьма и свет,
Цинизм, любовь, и грязь, и правда без утайки…
Вот почему я твой поклонник и поэт,

Вот почему со мной всегда, в любом обличье,
Плывет сквозь жизнь твоя хмельная нищета,
Густой военный мат, беспутное величье
И бородатый бомж, похожий на Христа…

ПРОГУЛКА

Огоньком прожигающий мрак,
По сугробам порхающий шатко,
Кто он, этот промерзший чудак,
По бульвару бредущий без шапки?
Мимо нервно блестящих витрин,
Мимо скверов, украшенных скверно,
Мимо дряхлых, прогнивших внутри
Лже-ампира и псевдо-модерна?
Это я – или кто-то другой
В им самим сочиненной сатире
Гулко топает вязкой тропой
По сугробной загробной Сибири?

Этот мир мне так страшно знаком,
Он буянит, во тьме налетая,
Божьим раем и русским райком
Беспризорные души пугая.
Дразнят взгляды на каждом шагу
Пышный бред, богатырская сила,
Снег и мрамор, гранит и чугун –
Злость и нежность сибирского стиля.
Он прекрасен, обугленный мир,
Плохи в нем только страшные были:
Помнишь, раньше мы были детьми,
И людьми мы, наверное, были?

Все – сверх меры, навзрыд, чересчур.
Как в бреду, преступая границы,
Снегопадный сугробный сумбур
Заставляет уста шевелиться.
Так и шепчешь: «Пускай. Ничего» –
В небо цвета дождя и металла.
Просто где-то в груди тяжело,
Там, где сердце когда-то стучало.

Все пойму: просто не повезло,
Так и нужно для целого света –
Плодотворное, чистое зло,
Ясность цели, проверенность средства…
Все пойму… ничего не приму:
Ни грязцы, ни позора, ни труса,
Перестройки казармы в тюрьму,
Украшений столетнего трупа,
Скушных елей, безлюдных полей,
Желчи клятв, пестроты декораций…
Жуть все лучше, жуть все веселей,
Только мне неохота смеяться.

Темноте, а быть может, стране
Шепчешь, чиркая нервною спичкой:
Не принять, не простить, не… не… не…
Не забыть, не исчезнуть, не спиться…
Только уголь нетленных свобод,
Кем-то вдвинутый в грудь ротозея,
Опалит, оскорбит, обожжет,
Никого никогда не согреет.
Закрывая бегущей строкой
Все, чего мы понять не успели,
Мельтешит по-над черной рекой
Белый морок январской метели.
Молчаливо куются мечи,
Разум нищ и обуглены нервы,
И над этим – зловеще молчит
Неподкупное русское небо.

ГОРОД

Город смутный, город достоевский,
Плеть Петра да посвист Ермака…
Брат, наследник, сын столицы невской,
Ты не изменился за века.

Здесь лежит Великий путь — к востоку.
Здесь лишь ясно, как земля кругла.
Здесь земные отбывали сроки
Те, кого Москва не приняла:

Казаки, острожники, поэты —
Вечные изгнанники страны…
Здесь столица возвышалась летом,
Осенью — пылал пожар войны.

Власть меняла лики и названья,
Только суть во все века одна —
Холод, вьюги, каторжные бани,
Плеть, шипы, острожная стена.

Крепость. Пушки. Мрак — сильней сияний.
Старая церквушка. Вечный Бог.
И над белизной старинных зданий
Небосвод, как обморок, глубок.

Ни войны, ни мира, ни покоя…
Темные дома. Глаза огней.
Вьется снег над черною рекою,
Вьется дым над родиной моей.

А в минуты ясности короткой
Вижу я, как сквозь глубокий сон:
Спорят в небе Змий и Агнец кроткий,
Спорят в небе Лев и Скорпион.

А когда в степных просторах дальних
Гром грохочет, всех смертей грозней —
То бросок костей, костей игральных,
Ставка же — судьба земли моей!

Для игры священной опустели
Шахматные клетки площадей,
Клетки, на которые летели
Головы проигранных людей…

…Много есть дорог на белом свете,
Много предстоит мне повидать,
Много городов развеет ветер,
Так, что и следов не отыскать,

Но о том, что видел в колыбели,
Вечно помню — с болью и трудом:
Достоевский. Белые метели.
Черная река и Мертвый дом.

ПЕТЕРБУРГ

Дворцы и храмы, скверы и бульвары,
Густая тишь над грозною Невой,
Видения, пророчества, кошмары
И сонный омут там, над головой…

Мосты, веранды, вывески, витрины,
Огни кафе, дожди, туман и дым,
Слепые окна книжных магазинов
И шаг незримых войск по мостовым…

Безликость камня, хитрость геометра,
Отвес и циркуль, пламень и кристалл,
Пронзительность октябрьского ветра,
Фонарь, аптека, улица, канал…

Царей великолепная ошибка –
Воздушный замок и гранитный сад.
Балы, парады, строгость – и улыбка,
Имперский блеск, классический разврат…

По площади невыразимо чинной
Под окнами бессонного дворца
Петры гуляют и Екатерины
И шутят, удивляя пришлеца.

И стайки разговорчивых туристов,
Терзая шлейф щебечущей молвы,
Гоняет в небе, весел и неистов,
Холодный ветер с голубой Невы.

Нельзя терять без шутки ни минуты –
Чтоб заглушить саднящий ад вины,
Начала и концы российской смуты
В галантный праздник здесь обращены,

В великолепье каменного сада,
Возникшего из сумрака болот…
Сороконожка серой колоннады
Вот-вот сорвется с места и пойдет.

Тот ад, что цезарям казался раем,
Давно ушел со сцены без следа.
Игра в Европу кончилась, мы знаем.
Все маски сняты. Встаньте, господа.

Игра доиграна. Все карты биты.
Но нам дано пространство для мечты –
Для веры в ум, в проверенность орбиты,
В порядок, стройность, силу красоты.

Миражное пространство маскарада,
Воздушный замок без земных основ,
Тебе правдоподобным быть не надо –
Ты состоишь из наших слов и снов.

Не нарушай классического такта,
Не завершай французский разговор
И оставайся городом-спектаклем,
Где ветер, флаги, холод и простор.

МОСКВА

Третий Рим — гениальный юродивый —
Расправляет лохматые волосы…
Илья Тюрин

Третий Рим, второй Ершалаим —
Сколько прозвищ мы тебе дарили?
Мы торгуем, строимся, горим —
Вечен ты в своей лукавой силе.

Над тщетой опальных наших дней,
Где мелькает злоба дня пустая,
Вновь Москва, как город-Назорей,
Волосы — дороги распускает —

Спутанные, в седине снегов,
Словно сеть, которой ловят небо…
Семь холмов, семь башен, семь Голгоф,
Лоб Земли, сплетенье русских нервов.

С древности, с монголов, с Калиты
Ты сбирала землю по крупицам,
Чтоб смогли все русские мечты
О твое величие разбиться.

Слобода за слободой росли,
Ни мороз, ни враг им не был страшен,
И тянулись к небу от земли
Пальцы красные кремлевских башен…

Прирастая гордостью своей,
Строилась ты на крови и славе —
Каменными юбками церквей,
Медными волнами православья…

Из судеб нарублены рубли…
Полон мыслей о стране распятой
Лоб, таящий мозг всея Земли,
Словно площадь Красная, покатый.

Лобные места, кресты церквей,
Автотрассы, башни, дым и грохот…
Слился с правдой — общей и моей —
Этот злой, великий, темный город.

Третий Рим, огромен и суров, —
Сердце, кровь гонящее без цели,
Город звона, казней и крестов,
Город плясок, гульбищ и метелей…

В нем хранится, до поры таим,
Русский путь от смерти к воскресенью —
Третий Рим, второй Ершалаим,
Город — царь и город — наважденье.

МОСКВА-СИБИРЬ

У меня в Москве – купола горят.
М.Ц.

У меня в Сибири – снега лежат.
У меня в Сибири – леса дрожат.
И Сибирский тракт сквозь века ведет
В окровавленный небосвод.

У тебя в Москве – колокольный звон,
Колокольный звон из иных времен.
Колокольный звон да монетный звяк,
Беготня, да гам,
да кабацкий мрак.

А в Сибири-то кандалы звенят,
Кандалы звенят да слова звучат
Про воров, про воронов, про орлов, –
Слишком много их,
непокорных слов!

А Москва все молится да молчит,
Все молчит-молчит да суму растит.
Нарубить рублей из живых людей –
Вот затеюшка
краше всех затей!

Но медвежьей шкурой чернеет даль,
И снега молчат, и молчит печаль,
Молча светит горечь сквозь темень глаз:
Нам сквозь строй идти –
да не в первый раз.

И бегут гонцы из Москвы в Сибирь,
И медвежьей шкурой ложится ширь,
И звучит в столетьях крикливый спор,
И не строг острог,
и топор востер.

Колокольный звон да кандальный звон –
Завязался спор до конца времен.
И звенят они, не уйдут добром,
Сквозь монетный звяк
да снарядный гром.

МОЯ СИБИРИАДА

Сибирь снегами тяжела,
Как шапка Мономаха.
Любовь Евдокимова

Под звездным небом серебрится снег.
Легко течение воздушных рек.
Любая ель, что здесь в снегу стоит,
Прочней и выше древних пирамид.
Деревьев вековых высокий строй
Стоит Китайской царственной стеной.
И ветер в мир несет благую весть:
Сибирь есть тяжесть, но она — не крест:
Страна моя, где нет добра без зла,
Как шапка Мономаха, тяжела.

Вдали молчат Атлант и Прометей:
Им нечем дорожить, кроме цепей.
И спит который век, который год
Над старым миром плоский небосвод.
Ему судьбой преподнесен урок:
Европа — рукоять, Сибирь — клинок!

В Сибири снег горяч, как молоко,
И кажется, что можно здесь легко
Небес коснуться, только не рукой —
Протянутой за счастием строкой.
Здесь, лишь ветвей коснешься ты в метель, —
Одним движеньем царственная ель
Снег сбрасывает с веток сгоряча,
Как будто шубу с царского плеча.
«Дарю тебе. Ты — бог иль богатырь?
Неси, коль сможешь. Тяжела Сибирь!»
Страна моя, где нет добра без зла,
Как шапка Мономаха, тяжела.

Здесь нет границ меж миром и войной,
Здесь нет тепла, нет легкости земной.
Но правда, что в земле затаена,
Растет, растет — без отдыха, без сна,
Чтоб обрести предсказанный свой рост —
Превыше неба, ангелов и звезд.

Расти, расти над миром, над собой,
Над дружбой, что зовут у нас борьбой,
Над склоками царей, цариц, царьков,
Над пресной мудростью былых веков,
Над звоном поражений и побед
И над звездой, не видящей свой свет.
Блуждай, страдай, ищи себя в пути,
Но, вопреки всему, — расти, расти!..