ВНУТРЕННИЙ ПРЫЖОКПобедительпросидев несколько лет
в одиночной камере своей души
от нечего делать
я разобрал себя на фрагменты
отрывки и цитаты
на невидимые монеты
осмысленные звуки
покрытые тонким слоем звонкого металла
на них я купил выдуманный мир
даже несколько интересных миров
откуда меня никто не видит
но которыми я управляю
не находясь в них
но все видя и контролируя
теперь
я продаю намысленные мной миры живым людям
и получаю за них деньги
настоящие
бумажные
как страницы
мой бумажный трон
сделанный из страниц и купюр
возвышается над рекой жизни
по которой плывут страницы и купюры
как льдины по весне
плывут
к белому бумажному океану
молчаливого времени
в котором они
потеряют себя
тишина над бумажным троном
богатая только собой
исподволь смеется надо мной
я начал понимать свой сон
белый бумажный сон
оплаченный невидимой звонкой монетой
значит
я просыпаюсь
Мой железный домЖелезные стебли растут
вокруг меня.
Заполняют небо, располагаются по местам,
давно для них отведенным.
Больше нет деревьев, травы, облаков.
Только бронзовые лозы,
обвивающие стальные ребра пространства.
Мой дом – моя крепость.
Его стены построены из переплавленных мечей и пушек.
В нем все намыслено заранее и можно ничего не бояться.
Только дышать почти нечем.
Сквозь железные прутья, образующие стены,
ко мне крадется проржавевший воздух.
И я продолжаю выцарапывать на ржавчине,
покрывающей прутья,
имена, сроки,
строки,
которые могут жить только здесь,
как небелковая форма жизни,
квазиорганизмы, питающиеся металлом,
венец и оправдание,
столп и утверждение бескорыстной металлической истины.
И жду,
когда я наконец-то весь стану железным
и меня поставят держать крышу
над входом в так незаметно выросший дом.
Крестики и ноликиКаждый день
я конструирую нового себя
из обмолвок и выдумок,
из обломков пустоты,
из колец переплетенных нолей.
Ноль — это спасательный круг,
который я бросаю в белизну страницы,
чтобы не утонуть в ней.
Ноль — это кольцо орбиты,
по которому я кружусь
вокруг невидимой точки.
Ноль — это нимб, круг света,
в который не вписана ни одна мудрая голова.
К нулю,
называемому художественным вымыслом,
я свожу свои страхи, надежды и желания.
Сублимирую и т.д.
Вырастут ли они во что-то настоящее —
по ту сторону нуля?
Не знаю…
Неопределенность — мой крест.
Я, меньший, чем ноль,
все-таки я несу его,
значит, чего-то я стою.
Такова пестрота нашего мира –
узорчатого, асимметричного, неправильного.
На его полях
крестик и нолик всегда рядом.
Как в детской игре.
Прочитав до последней страницы
нового меня,
можете счесть меня ноликом
или поставить на мне крестик.
Но, может быть,
вы почувствуете, как наши пути скрещиваются —
т а м,
по ту сторону нуля.
* * *
мои мысли прозрачны
они тонкими нитями выходят из моей головы
заполняют отрешенное мондриановское пространство
образуют многоквадратную паутину в воздухе
я сплетаю из них
эластичных человечков
выстраиваю их шеренгами
на бесконечном
воображаемом письменном столе
заставляю сражаться
армию против армии
мои стеклянные солдатики умеют умирать
те кто остается в условно живых
строят гигантские памятники погибшим
карабкаются друг другу на плечи
образуя качающиеся пирамиды
внутри которых преломляется и сияет
свет моего нематериального мозга
по
гра
ням
пирамиды течет восьмицветная музыка
и этот мир растет
расширяется
процветает
пока я одним вздохом не разрушаю его
как дитя
из карт построенную крепость
наблюдая при этом
как
прозрачные человечки идущие на смерть
приветствуют своего цезаря
* * *
я теряю себя
в твоих стихах
угловатых зеркальных лабиринтах
населенных трехсоставными химерами
словофразами и фразословами
оберегающими вход в святая святых
твоего
сферического
одиночества
я теряю себя
в твоем городе
спрятанном в табакерке императора
в его бронзовом кулаке
в его зрящем сквозь века мозге
одиноко парящем
над парами балтийских болот
в зеркалах наводнений
и панцирях оледенений
я теряю себя
в твоем мире
ноябрьском серо-белом бесснежном
полным близорукими лужами
застенчивыми колыбельными
и ночным сердцебиением
зовущим
кого-то
теряю
и предчувствую себя
предчувствую себя
и теряю
свою
несбывшуюся
нескончаемую
потерю
* * *
наши выдуманные чувства
твои письма стихи подарки
твой портрет написанный моей рукой
наше будущее
и звучащую раковину нашего общего сна
который мы так и не увидели
я кладу в маленький черный гробик
аккуратный
беспомощный
почти невесомый
и предаю
земле
далекой
от моего нынешнего неба
в стихотворном саду камней
под кустом нарисованных роз
пусть земля сохранит то
чего не было
пусть наше чувство звучит
и светится из-под земли
с ноября до ноября
пусть над садом дремлющих камней
звучат колыбельные
и растут иные сады
невидимые
ты знаешь
ничего этого не было
но это ничто застряло как гвоздь
в моей голове
несуществующая ты
стала вторым мной
и этот второй я оказался важнее первого
его и хороню я
в маленьком черном гробике
в стихотворном саду камней
под кустом нарисованных роз
* * *
осенний рассвет
над твоим домом
обычной кирпичной пятиэтажкой
серой
приземистой
с прозаичными желтыми и коричневыми балконами
кажется стеклянной рекой
наполненной бледной северной водой
медленно розовеющей
от пропускаемого через нее
алого тока
через квартал отсюда – нелюдимая река
серый бесконечный мост
флаги
дворцы
площадь Восстания
вся история и география страны
в которой ты уже не живешь
и в которой
я минуту простоял
у твоего такого обычного дома
если и осталось что-то
между нами
и нашими странами
то только этот рассвет
из бронированного стекла
с одной стороны которого – ты
а с другой – я
Система страхаво мне живет страх
как оборотная сторона жизни
вроде его нет но он везде
он мерно шумит в воздухе всех сторон
медленно опускается с потолка
делится на размеренные квадраты
маленькие черно-белые клеточки
они движутся вокруг
белые клетки спокойствия
черные клетки страха
выстраиваются в упрямые ряды
из них возникают альтернативные города страха
дворцы страха
поднимают надо мной шпили
деревья страха
шелестят изломанными ветвями в небе
пыльные дороги страха
ведут в белое пустое пространство
посреди которого
машут нематериальными крыльями
ветряные мельницы страха
ветер страха
невидимый
срывает с места черно-белые клеточки
они несутся кубистическим вихрем
вокруг меня
непредсказуемые квадратики взрываются под ногами
то там, то сям
шепчутся о чем-то
посылают пульсирующие сигналы
черно-белые точки и тире
я пытаюсь понять, что происходит вокруг
не двигаюсь с места
чтобы мой страх принял меня за мертвого
и пощадил
в черно-белом кубическом кабинете своего разума
я анализирую страх под микроскопом
расщепляю на атомы
заношу в графы периодической таблицы
мой аккуратно разграфленный страх
изученный и систематизированный
прирученный и привычный
становится мной
мертвым и неподвижным
от напряженной работы мысли
как шахматная доска
над которой продолжает крутиться
ветряная мельница
от лопастей которой
фигуры и клетки
разносятся во всех направлениях
завтрашний день приходит
скрывая
что он уже мне знаком
в нем те же самые
черно-белые клеточки подо мной
и крутящиеся лопасти надо мной
идеальная система страха
которая пребудет мной
до конца дней
и чисел
Внутренний прыжокодин шаг вперед
и я падаю с покатой зеркальной крыши
в антипространство
в искусственную осень
в мнимой геометрии которой
ранжируются коробки домов, елки, кусты
асфальтовые дорожки
гуляющие мамы с колясками
свинцовая река за деревьями
и угрюмое небо
моя девятиэтажная жизнь
вращается вокруг хищных домов-книг
пожирающих людей
в глазах вертятся палочки
я вворачиваю себя в воздух
прорывая в нем шахту
для будущего
и приближаюсь к театральной сцене
загробной жизни
на ней раздвигаются декорации
и разбегается массовка
освобождая место для солиста
который напишет на освободившейся площади
ресурсами внутренней письменности
иероглиф последнего мгновения
прихотливо зашифрованную песню
состоящую из
одной
точки
!
* * *
мое физическое тело
состоящее из костей и мяса
начинает светиться
становится белым пунктиром
в сумерках метаистории
мое химическое тело
состоящее из крови и слизи
разливает себя по чашам
строк и строфоидов
подносит себя то к одним устам
то к другим
пробует пробующих
мое воздушное тело
состоящее из кислорода азота аргона и углекислого газа
проходит сквозь игольное ушко
прячется в воронках времени
неожиданно выскакивает перед летящими ангелами
и кричит а вот он я
мое электрическое тело
состоящее из импульсов в мозге и нервах
выходит за собственные пределы
размножается делением
распадается на тысячу маленьких человечков
и разбегается по спирали
во все концы пространствовремени
в поисках всеединства
и становится уже неинтересным вспоминать
о наивной мифологии
человеческого лица
Бессмертиекамень, ножницы и бумага – по сути одно и то же
белохолодная бумага
безжалостный острый металл
молчаливо-тяжелый камень
три формы равнодушия
три формы смерти
образуют искусственную вечность
бумажно-железно-твердокаменное царство
где камень, ножницы и бумага
играют в войну
то проигрывают то выигрывают
зная
что эта игра с самими собой
завершится вничью
и между ними
мечется
душа поэта
маленький белый шарик
капелька светящейся ртути
его запечатывают в литеры на бумаге
режут редакторскими ножницами
придавливают камнями вечной памяти
в загробных библиотеках
чтобы он один в итоге по-настоящему
проиграл и победил
и каждый день
он мучительно воскресает
в игровойне
живого и бессмертного
в славной
детской игре
Видениепо берегу бумажного моря
под безнадежным плоским небом
идет принц Гамлет
в черной накидке
все спутники отстали
солдаты, стражи, друзья
и враги мирно спят
в своих постелях
наконец-то он достаточно одинок
навстречу Гамлету выходит
призрак отца
в серебряных доспехах
с закрытым забралом
у вестника нет лица
только голос
и загробный
серебряный блеск
отец и сын
садятся рядом
на черный камень у бумажного моря
две фигуры
черная и серебряная
одинаково нездешние
глядя на небо
они ведут тихий разговор
почти шепотом
кричать не о чем
накрапывает мелкий дождь
принц Датский ежится
поводит плечами
снимает с себя черную накидку
и набрасывает на плечи отцу
чтобы призрак не замерз
под плащом у Гамлета тоже серебряные доспехи
теперь силуэт отца – черный
а сына – серебряный
наконец все сказано
на картонной башне Эльсинора
несуществующие колокола сквозь сон
звонят к заутрене
отец и сын расходятся
отец уносит на тот свет
черную накидку сына
сын уходит к замку
загробно-серебряный
безнадежный
остается только бумажное море
и плоское небо
край которого
медленно начинает светлеть
* * *
на Венецию падает снег
словно весть от тех
кого уже нет
в реестрах
памяти
вода темнеет в каналах
в сумерках фосфоресцируют фасады
и на небе не отыщешь следов
от стоп
бежавших ко мне
бог настолько увлекся
черным кружевом тонких дорог
белой пряжей снежинок
что не слышит моих молитв
только вода шелестит в темноте
только дни дробятся рябью на волнах
только муза идет по каналу
с моей искусственной головой
в небесной Венеции
парящей над трудами и днями
выдуманный бесконечный покой
серая рябь идеальных дней
отраженных друг в друге
изумительно ненастоящих
город-сон
несуществующий парадиз
где гуляющие люди
отдыхают от своих лиц
тел
жизней
от венедов остался только дым
чешуйчатые сумерки
снег на воде
только именем моим прежним
Марк-великан
окликает
их
город-сон
вечная ослепительная иллюзия
фосфоресцирует в сумерках
над моей жизнью
над рябью серых бесконечных стран
на которую
медленно
падает снег
КОКТЕБЕЛЬСКИЙ НОКТЮРНГанне Шевченко1
В теплом море тлеет
звездопадаль. Дикий виноград
жмется к стенам, словно писатель,
возвращающийся с пирушки.
Ветер –
ангел, посланный в ад
и изгнанный оттуда
за дурное поведение –
придавлен к городу небосклоном.
Одиночество звенит,
как цикада, в летней траве. Фонари
подмигивают звездам. И хрустальный воздух
разбит на осколки человеческим
голосом.
Настает ночь. Ночь признаний.
Ночь воспоминаний о жизни.
Это время, когда душа раскрывает все
в ней потаенное. Говори. Говори обо всем,
что ты знал, чувствовал и пережил – и неважно,
услышит ли тебя кто-то.
Говори – с пустотой. Говори в пустоту.
Говори правду.
Там она будет услышана,
ибо в пустоте – ее
родина.
2
Ночь размывает очертания предметов
под ногами. И время,
подобно колесу обозрения,
поднимает меня над простором прошлого,
и я могу обозревать с высоты лета его противоречивый
ландшафт: сначала – сухие степи детства, солончаки, пустыня,
где еще почти нет людей, красок, голосов;
чуть южнее – буйные леса юности, сады, парки,
дворцы вельмож, ныне пришедшие в запустение; а еще
дальше –
горы, скалистые и высокие, еле заселенные
чувствами. Такова карта жизни,
с высоты полета памяти увиденная.
Эта панорама воспоминаний и зовется в просторечии
человеком. Бог создал человека не из глины,
а из воспоминаний. Что мы помним –
тем и живем. Ибо человек –
это память,
в плоть облеченная.
3
Говори, память. Говори –
обо всем на свете. О пустяках. Например,
о жизни и смерти. О любви. О злобе,
еще более безответной, чем любовь.
О навязчивости света.
О прозрачности тьмы. О воспоминаниях,
в которых люди барахтаются,
как в воде, не умея плавать.
О волнах прошлого,
набегающих на берег настоящего, уносящих
накопившийся за день мусор и оставляющих
раковины, пену и соль.
Соль,
которой всякая жертва осолится.
Соль,
которая обжигает кожу земли.
Соль,
которая ночью блестит ярче далеких и неподвижных
звезд.
4
Говори.
Ночь признаний
лучше Люмьера прокрутит перед глазами
старинную пленку, именуемую жизнью.
Вот садовник поливает цветы, а мальчишка
наступает на шланг; вот поезд,
приближающийся к вокзалу, распугивает
зрителей синематографа. Вечные сюжеты,
вечные черно-белые картины
первой встречи юности и старости,
техники и человека, иллюзии
и реальности; прошлого
и настоящего. Приезжай снова,
как сто лет назад, старый поезд
воспоминания; я больше не испугаюсь тебя.
5
Что наши жизни,
жизни человеческие? Только створки
некоей одушевленной раковины,
темною волной разбитые.
Мы уже не можем звучать,
и между нами уже не зародится
жемчужина. Но нас может подобрать
бродящий по песку ребенок,
забытый родителями, или заплутавший в мироздании
неприкаянный ангел.
Счастье не вернется к нам,
как бумеранг, бьющий по голове каждого,
кто запускает его в пространство –
по-видимому, в отместку
за нарушение покоя. Счастье не возвращается,
ибо оно недостаточно криво, чтобы летать
по кругу. Но и для смерти
этот маленький космос слишком груб.
Соль не сходит с губ
омываемого приливом берега. Ангел
бродит босиком по пляжу,
всматриваясь в даль. Ночь
медленно перетекает с неба
в море.
6
Седина полыни
серебрится около дома,
где жил поэт. Темная волна
памяти опьянена неизбывно
горечью песка, песчинок человеческих,
пересыпающихся на побережье
жизни моей. На побережье,
на границе счастья
и пустыни человеческой,
как и тысячелетия назад,
возвышается ночь.
Ночь – собор всей твари,
ночь – единение прошлого и настоящего,
ночь воспоминаний,
чаша,
до конца мною испитая.
МОСКВА В МОЕЙ ГОЛОВЕПоэтхроника минувшей вечности1.Парад тишиныИ вновь я посетил
столицу встреч и разлук, точку схода
надежд и разочарований, материальную точку сборки
бесчисленного множества невидимых исторических
линий, библиотеку слов и дел, раскинувшуюся
на территории, равной полутора Нью-Йоркам или доброму десятку
Парижей,
великую первопрестольную,
город сорока сороков царей и царьков –
Москву.
Я,
Аркадий Рудницкий, тварь
недрожащая, небочеловек,
гражданин поэзии, столичный литератор, член
Москвы, поэт номер
две тысячи пятьсот сорок четыре (согласно билету городской
писорганизации, полученным неделю назад),
прохожу по Садовому кольцу, как конец часовой стрелки,
гонясь за своим более быстрым подобием – мечтой,
проходит концентрические окружности по краю
циферблата судьбы, не имея возможности попасть в его
центр – и тем более в сердцевину того механизма,
железная воля которого и дает ему
жизнь.
Я ищу кратчайшую дорогу к Красной
Площади, где готовится
шестьдесят девятый Парад одной на всех Победы,
но постоянно натыкаюсь на перегородки,
турникеты, охраняемые полицией, пропускающей
только обладателей заранее полученных
пропусков.
Чтобы победить в войне,
не нужно заполнять заявку на победу и получать
согласие в руководящих инстанциях, но,
чтобы отметить праздник, нужно иметь разрешение.
Улицы, ведущие к Красной площади, перегорожены,
как нередко перегораживается запрудами человеческая
совесть,
когда она грозит затопить разум неугодной ему
правдой.
Народ тем временем смотрит праздник по
телевидению. Улицы опустели.
И я, не попавший на парад вооруженных сил, наблюдал в Москве
Парад Тишины. Тишина проходила
по опустевшим улицам, войска ее
несли бесцветные знамена;
тишина маршировала по брусчатке площадей,
тишина расточалась, рассеивалась,
как зерна, в пространстве, дабы возродиться
ростками новых стихов, –
Тишина Московской Земли,
тишина, пересекаемая
гудками машин и трехцветными
полосами, чертимыми самолетами в небе.
Тишина,
бесконечное пространство тишины,
в которой вечно вращается
некая полая сфера,
похожая на земной шар.
Сфера, центр которой –
везде, а границы –
нигде, как сказал
какой-то допотопный
философ.
2. Небесная Москва...Незадолго до праздника
поступила информация о возможном
теракте. И полиция, дабы не допустить
теракта, принялась терроризировать население
мерами, необходимыми для его охраны.
Красная площадь была перегорожена
турникетами, охраняемыми служебными собаками
и приставленными к ним полицейскими, сорок сороков раз,
и, чтобы пройти из одного края площади на другой,
надо было перенести как минимум семь досмотров.
Здесь становится ясным отличие
милиции от полиции: если моя милиция
берегла меня, то наша полиция нас
стережет.
От нас же.
И в этом ее работа подобна работе
совести
и противоположна работе разума.
И я, доморощенный
Улисс, странник, не имеющий цели
странствия, проходил по этому лабиринту,
мучаясь от нестерпимых болей в ступнях,
стиснутых слишком тесными ботинками, подаренными
незадачливым другом за день до вылета моего
в Москву.
А над лабиринтом города грозно нависал другой
лабиринт, –
пересечение тысяч путей небесных, домов и обиталищ,
деревьев, животных, человеческих тел и лиц,
облаками созданных. Москва небесная
простиралась над земной на сотни километров
в высоту человеческой памяти. Москва,
где нет ничего постояннее перемен. Столица,
ветром гонимая от одного края земли к другому. Город,
построенный без единого камня. Пространство
пересечения аэропутей, облаков и голосов,
траекторий душ и воспоминаний человеческих,
покинувших землю. Небесное метро,
по которому передвигаются души.
Транспорт потаенных чувств и переживаний. Пустота,
наполняющая мир. Реки пустоты,
напояющие вселенную. Небо,
огромное, как тишина.
Москва небесная.
И Улисс блуждает
из края в край неба, то умирая,
то воскресая, по бесконечным лабиринтам
без крыш и стен. И пустота
содрогается, когда полый шар
человеческого воображения
вращается в пустоте, приводя в движение
мир.
И я проходил пустоту из края в край
горящими ступнями, как Красную площадь,
где земля действительно настолько кругла,
что на ней невозможно было бы удержаться, если бы не
давление неба, утяжеляющее нашу поступь
и прижимающее нас к земле.
Над Красной площадью всего круглее небо.
Оно изогнуто, как выпуклая линза, через которую мы рассматриваем
ничтожно малую часть поверхности голубой кожи
небес, пронизанной белыми кровеносными
прожилками.
А вот бы взглянуть сквозь линзу неба
на себя: какие мельчайшие первоэлементы
подлости и благородства обнаружились бы тогда,
какие истины стали доступны бы людям?
Впрочем, для этого надо перевернуть
линзу, перевернуть
небосвод,
лицевая сторона которого голуба, а изнанка –
черна, –
по крайней мере, так кажется нам, жителям земли,
затерявшимся в недрах
неба и воспринимающим его
изнутри.
Шар Земли несется по орбите сквозь
черноту изначальной материи, сквозь
время и пространство. Человек
идет по поверхности земного шара
и спотыкается от боли вонзающихся в подошвы
тысяч незримых иголок. Дело не в обуви,
тесной для ног, а в теле,
слишком тесном, чтобы вместить
душу. И душа
медленно выходит, как капли пота, сквозь поры
времени,
задыхающегося от жары.
3. Недоказательство жизниНаконец, после двух часов блуждания по
лабиринту площади, посетил я
инсталляцию в Манеже, ради которой и пролетел
три тысячи километров, три тысячи
книг и картин, за столетие написанных, –
на выставку русского авангарда,
сделанную неким британцем, проживающим в Голландии.
Это была
выставка Времени. Самый совершенный созданный Богом
Ад; настолько совершенный, что от созерцания его безупречной
сделанности
чувствуешь себя на верху блаженства. Серый полумрак зала,
разрезаемый по диагонали плоскостями изображений,
телевизионными экранами минувших дней с лицами
поэтов, художников, режиссеров, картин,
рисунков, фильмов, вещающих
отчасти подлинные, отчасти выдуманные монологи;
пол, перегороженный так, что почти невозможно
пройти темноту из края в край, не споткнувшись;
зрители – умственные дамочки и сопровождающие их мужчины,
занятые глубокомысленным созерцанием постановки
спектакля памяти. И кажется, что в темноте над всем этим
блуждает незримый Улисс,
бог, забывший о своей божественности,
по вечно вращающемуся шару человеческой
памяти, памяти крови.
Алые шарики несутся по
венам вселенной. Я вхожу
в неосвещенный зал прошлого,
в искусство, не хотевшее быть
Искусственным, в историю,
не хотевшую становиться прошлым.
В вечное сегодня. В Настоящее-
В-Прошлом. В категорию памяти,
переходящей в предчувствие. В мир,
неосуществленный полностью,
но долженствующий быть.
Тишина. Тишина, набухающая,
как почки на вербе. Тишина,
собирающаяся в единую точку.
Тишина, порождающая безумие,
которое есть перебродивший
разум.
Концентрические окружности расходятся от
точки безумия, поставленной гением,
и захватывают мир. Слово прыгает,
как камешек, по поверхности воды жизни,
нарушая покой ее.
И над всем этим
полый шар вращается в пепельно-сером
пространстве. Улисс блуждает
от континента к континенту. Небо
прячется в конверт облаков, чтобы быть отправленным
по ангельской почте.
И от созерцания этого
зрелища сами собой выстраиваются в воображении
строки трактата, которые могли бы быть написаны
неким художником, супрематистом Творения – или
сами написали бы супрематиста
на серовато-желтом холсте человеческого
воображения. Кисть снует по холсту,
оставляя черные полосы мыслей,
и выстраиваются в ряды примерно такие
фразы:
«
Главной проблемой, которую нам предстоит преодолеть,несомненно, является смерть. Но, чтобы добиться этого,необходимо устранить ее причину,именуемую банальным коротким словом – жизнь. Смерть подлежит физическому уничтожению,а жизнь можно победить простым указомо ее отмене. Стоит председателю земного шара объявить, что жизньаннулируется,как станет ясно, что ее на самом деле и не существовалокак явления эстетически наполненного. Ведь, в действительности,если жизнь в строго научном определении есть способсуществования белковых тел,то какое отношение это может иметьк поэзии, мысли, созидательной эволюции, работедуши? Смерть есть поэтическая реальность,тогда как жизнь есть пустота между рождением и смертью,которую мы и пытаемся всеми силамизаполнить. Мы боремся с пустотой,в конечном счете, с жизнью, а так как пустотыне существует (ибо еще древними греками было доказано,что пустота есть несуществование, следовательно,ее не существует), то и жизньесть фикция с точки зрения поэзии. Возможно,когда-то она и будет существовать – тогда, когда прекратят быть пространствои время, энергия и материя, ограничениями своимипридающие нам характер смертных. Сейчас жежизнь есть великолепная гипотеза,которую нам предстоитдоказать или опровергнуть...За работу, друзья!»Я ухожу с выставки, унося воспоминания,
боль родины – на подошвах своих,
измученных ботинками на два размера меньше, чем я
могу надеть, и вдохновение –
в груди своей, как воздух
иной планеты, в мои легкие навсегда
въевшийся острее туберкулеза,
воздух, не имеющий облика
и голоса; воздух,
в котором вращается полый шар и странствует
божественный Улисс, умерший и
вечно воскресающий, – странствует
от воспоминания к воспоминанию.
4. Пространство СупремусМетро везет меня
с выставки в гостиницу. Я сижу,
повторяя в памяти строки, сложившиеся
на выставке (см. выше). В это время
в вагоне, где я еду, пьяные пассажиры
затевают драку. Метро останавливают,
и полиция выпроваживает пьяниц
из вагона.
Драка на перроне
человеческой истории, по-видимому,
не прекратится никогда. И буяны,
и люди, утихомиривающие их, навеки остаются
спутниками Истории, – искусственными
спутниками, запущенными
в космическое пространство.
Тишина набухает.
Спутники посылают планете все новые сигналы.
Шар продолжает вращаться
в сером пространстве, во внутреннем пространстве
памяти.
Словно в песне, в небе происходит
тайное движение. Струи воздуха принимают
подобие человеческого лица. Мир становится
человеком. Человек обращает к миру
чистое лицо свое.
Я читаю книгу
в метро. Поезд выезжает
из туннеля на метромост в тот самый момент,
когда над Москвой начинается
фейерверк. За окнами мелькают
звезды, розы, квадраты, расширяющиеся
сферы – воплощенные образы созидательной
эволюции. И в пространстве супрематизма
поезд взлетает. Он проникает
в те сферы, где странствует
Улисс, – в сферы на три тысячи километров
выше уровня человеческой
жизни. Там и пишу эти строки
я, небочеловек,
член Москвы, поэт номер
две тысячи пятьсот сорок четыре,
космос,
и надеюсь не кончить до смерти.
09.05.2014.
Аэропорт «Шереметьево»,
зал ожидания.