ЯСНОСТЬ
ДОРОГА УХОДИТ ВДАЛЬ
Я сижу у окна.
День заснежен и пуст.
Рассеянная тишина –
Вместо мыслей и чувств.
Я сижу у окна,
Слушаю тишину.
Вместо труда и сна –
Снег, куда ни взгляну.
Бормочет вдали вокзал.
Всхрапывают поезда.
Тот, кто никем не стал,
Волен плыть в никуда,
Против теченья лиц,
Против течения спин –
Властителем небылиц,
Снежных бурь и равнин.
Город жесток и слеп.
За ним – шаманят снега,
Спит буддийская степь,
Заснеженная тайга,
Вечная мерзлота,
Белый густой туман
И сквозь оковы льда
Дышащий океан –
Они не велят беречь
Пожатых друзьями рук,
Идти мимо светлых встреч
И священных разлук.
Время разводит нас.
Дорога уходит вдаль.
Пусть в заповедный час
Сердце сожмет печаль.
Несбывшегося не жаль,
Ведь, кому ни молись, –
Дорога уходит вдаль.
Дорога уводит ввысь.
Многое не сбылось,
Только не пуст наш путь –
Будет задор и злость,
Будет что проклянуть.
Свет обратится в снег,
Останется в нем одно
Видимое во сне
Сияющее окно.
Будет с глазного дна
Рваться свеча, шепча.
Кровь моя холодна.
Злость моя горяча.
Только иллюзий нет –
Нет целей, но есть пути.
Свет превратился в снег.
Дорога велит идти.
* * *
Солнце летит по вселенскому кругу
Круг совершает Земля.
Странник идет по просторам сквозь вьюгу.
Снег заметает поля.
Странник идет шаг за шагом упорно,
Ветер в лицо ему бьет…
Все мы падем в эту землю, как зерна,
Все, — лишь настанет черед.
Но в одиноких заснеженных кельях
Свечи чуть видно горят,
Есть в сердце горе, но есть и веселье,
Есть где-то рай, где-то — ад.
Строки выводит перо в пальцах тонких,
Пишет: «Пора, друг, пора!»…
Все человечество — предки, потомки —
Каплей слетает с пера.
В капле чернил — целый мир, и отвага
В нем поселилась навек…
Только перо вновь бредет по бумаге,
Как тихий странник — сквозь снег.
ПРОЧНОЕ В СМЕНАХ
Рябина на ветру,
Рабыня всем ветрам,
Скажи, когда умру,
Скажи, что будет там.
Рябина на ветру,
Рубин живой души,
Верши свою игру,
Пляши, пляши, пляши!
Листвы осенний пляс
Под собственный напев
Изобразит для нас
Наш страх, и боль, и гнев.
Упрям, устал, угрюм,
Иду в тени ветвей,
Не вслушиваясь в шум
Глухой судьбы своей.
Лечу я без следа,
Как суетливый снег,
Из жизни — в никуда —
За так — за миг — навек.
Рябина на ветру,
В крови, в огне, в заре,
Учи меня добру,
Учи меня игре,
Учи, как без труда
Прорваться — в монолит,
Туда, туда, туда,
Где мрамор и гранит,
Где боги и быки,
Где век и бег минут
В мои черновики,
В словесный рай, войдут.
Не превратится в дым
Мой путь, мой след, мой труд,
Все в жизни, что моим
На сей земле зовут.
…Огонь листвы во мгле,
Отбушевав свой век,
Приблизился к земле
И тело опроверг.
Созвездье русских слов
За гранью жития
Мне обещает кров,
Где отдохну и я.
* * *
Рябина, снег и черная оградка…
Блеск солнечных лучей жесток и слеп…
Нам, алчущим, бывает так несладко
Усопшим приносить вино и хлеб.
Мы делимся с обретшими избыток
Покоя, безысходного стократ,
Даем им пить, не пробуя напиток,
Цвет, вкус вина и звонкий аромат.
Пройдя по бездне плотскими стопами,
Бессмертие растет сквозь нашу память
К земле листвой, корнями — к небесам.
Пусть корень тих, а крона говорлива,
Но то, чем мы в сей миг весенний живы,
У кроны взято, отдано корням.
БЕСЫ
Мчатся тучи, вьются тучи,
Пляшут быстрые лучи.
Небо бьется, как в падучей,
Звезды — как огни в печи.
Мчатся бесы, вьются бесы,
Пляшут, мечутся, плюют…
Сани по Руси небесной
Тело Пушкина везут.
Мимо площади Сенатской,
Мимо высей Машука
Мчится конь наш залихватский
Сквозь эпохи и века.
Буря мглою небо кроет,
Все дороги замело…
— Что вы, барин? — Бог с тобою!
Просто сердцу тяжело.
Громко цокот раздается,
Будто все кругом мертво…
Конь летит, бубенчик бьется
По-над холкою его…
— Скоро ль дом? — Не знаем сами!
— Ждут ли нас? — Должно быть, ждут!
Вечно по России сани
Тело Пушкина везут.
Гулко цокают копыта
По теченью наших спин…
И молчат, во тьме забыты,
Мертвый дом и Сахалин.
Вся земля дрожит от гула,
У коня горит зрачок…
Вон Астапово мелькнуло,
Знать, конец уж недалек…
Ни огня, ни слез, ни веры —
Крики, брань, кабацкий мрак…
Только возле «Англетера»
Спотыкнется вдруг рысак…
— Скоро ль, братец? — Недалечко!
Только выедем с земли…
Лишь мелькнет Вторая Речка
Там, за вечностью, вдали…
Больше нет на белом свете
Ни чудес, ни естества:
Наша жизнь — огонь да ветер,
Да слова, слова, слова!
Скачка, скачка без запинки,
Без кнутов, без шенкелей…
Пушкин… Легкая пушинка,
Что небес потяжелей!
— Ждут нас? — Барин, все в порядке!
Ждут покойнички гостей,
Все отдавши без остатку
Да раздевшись до костей.
Плачут, пьют, тревожат бога,
Огоньки в глазах горят…
Бесконечная дорога
В рай бежит сквозь самый ад!
И ни песенки, ни сказки…
Мчатся кони день за днем…
— Я устал от этой тряски…
Скоро ль, братец, отдохнем?
…Полузвери, полубоги,
Мчатся тени — их не счесть…
— Скоро ли конец дороге?
— Барин, не серчай! Бог весть!
ПИР КОРОЛЕЙ
Картина Павла Филонова. 1914 год.
Снова пируют в бесконечной кроваво-красной пещере
Без бессмысленных окон и ненужных дверей
Пьяные боги, принцессы и чудовища, человекозвери.
Пир королей.
Страны распластаны на осиновом столе перед ними,
Освежеванные, с приправами, чтобы было чуть-чуть острей.
Усопшие воины над дощатым столом проносятся в дыме.
Пир королей.
Короли едят человечину, вытирают губы мясистые:
Нравится им убоина, ибо сами они мертвы.
Короли за столом разлагаются, от всего человеческого чистые,
Вечно правы.
Камни над ними плачут, от отчаяния не излечатся, –
Доколе на камне и крови строить тысяча первый Рим?
Но авторитет вершителей судеб скучного человечества
Не-ос-по-рим.
Героические стада мчатся на убой с громкими песнями,
Побеждают и погибают, забываются в беге дней,
В раю воскресают и братаются с врагами, тоже воскресшими.
Пир королей.
Короли пьют кровь друг у друга, белые взгляды их бешены –
Кровь с привкусом ржавчины метафизически чуть хмельней.
Пир во время чумы, пир отравленных и повешенных –
Пир королей.
Им отслужены заупокойные, и анафемы спеты им,
Но по сей день живы они, многих живых живей,
И продолжается в аду адов, продолжается тысячелетия
Пир королей.
ЛЕДНИКОВЫЙ ПЕРИОД
Этот мир, округлый, скользкий, несомненно, стоит мессы,
Удержать его в ладони тщились тысячи царей,
Но у всех свои запросы, выкрутасы, интересы,
И из влажных пальцев шарик выскользает все скорей.
Неизбежная рутина, каждодневная морока
Заставляет человечков то звереть, то сатанеть.
Шестеренки наших судеб ускоряются жестоко,
Разрывая нас на строчки, не давая уцелеть.
Сколько рыцарей мгновенья, повелителей момента
Распрощались с римской славой — не осталось и следа.
Сонно ледники сползают по векам и континентам
И стирают с карты страны, и съедают города.
И не стыдно вам, вельможи, почивать на мягком ложе,
Если смерть от ожиренья вам не стоила труда,
Если жизнь за пышным гробом так на нашу на похожа, —
И не страшно вам, холопы, и не стыдно, господа?
Ледники ползут неспешно, поглощают наши души,
Лед и камень, лед и солнце — равнодушие и гнев.
И мохнатый мамонт бродит по покрытой льдами суше,
И готовится к охоте молодой пещерный лев.
Солнце стынет надо льдами, небо холодно-огромно,
Лес колышется до неба, волки воют, скачет конь,
И художник жадно пишет на стене пещеры темной
Скачку ланей и бизонов, стрелы, солнце и огонь.
КАМЕННАЯ БАБА
Судьбе-то и дела нет, сильный ты или слабый,
Хочешь не хочешь, воюй, волю свою волоки, терпи!
Величественно возвышается каменная баба
Среди выгоревшей, как небо, бескрайней степи.
Не победить, но выстоять. Быть живу, хоть бы убитым.
Каменная баба смотрит в неподкупную тьму…
Глаза ее неподвижны, ни слезы, ни улыбки,
Все вынесет, все вытерпит, не удивится уже ничему.
А степь молчит и колдует, курганы вдали дымятся,
Березовые колки прячутся, надвигается небосвод…
Глаза бабы открыты, но каменные сны ей снятся...
Время вспять потекло, а она, не шевелясь, идет вперед!
С выщербленной душой, обезбоженная, пустая,
Ты силой своей безликой с сотворения мира горда.
Какие печали ты на наш мир насылаешь,
На каменные заводы, на серые города?
Чем мы тебе обязаны? Войнами, мором, адом?
Вьется роями визгливыми вокруг нее комарье…
Чернеет баба каменная под черным пустым закатом,
Небо над нею, земля под ней, весь этот мир – ее.
Молчит она, не пошевелится, не всплакнет по старинке.
Стоит, смотрит спокойно в свою неподкупную тьму…
Глаза ее неподвижны. Ни искорки, ни слезинки.
Все вынесет, все вытерпит, не удивится уже ничему.
НИЧТО
Улица не шелохнется,
В небе — тихая луна.
Где-то шепот раздается.
Высь воздушная темна.
Все на свете непреложно,
Тихо, мирно и несложно,
Нами небо занято…
Вдруг — над нами раздробилось,
Разыгралось, раскатилось,
Зашумело, заискрилось
Многоликое Ничто.
Топчут ноги, брызжет хохот,
Но не видно ничего.
На пустой дороге — топот,
Сердце живо и мертво…
Обло, дико и стозевно,
И не нежно, и не гневно,
Чем-то высшим занято,
Многоруко, многоного,
По семи земным дорогам
Скачет гулкое Ничто.
Кличет, мается и ранит,
Рвет сердца, дробит мечты,
Манит, тянет и буянит
Пустота средь пустоты…
Ложь — прельстительная сила,
Жизнь полна, как решето.
Много нам судьба дарила,
Да не то, не то, не то!
Снова — тихая дорога…
Где-то огоньки горят,
Плачут, ждут, тревожат бога,
Все о чем-то говорят…
Ночь тиха. Не дышит ветер.
Ни за что мы не в ответе.
И прожить бы лет так сто…
Что за чудо — тишь на свете,
Только слышно, как к планете
Приближается Ничто.
БУРЯ МГЛОЮ
Буря мглою небо кроет,
Буря смотрит сотней глаз,
Снежные хоромы строит,
Разрушая их тотчас;
Домик наш в снегах затерян,
Осаждают нас века.
Мы — вдвоем, и путь наш — верен.
Хочешь? — вот моя рука.
То возносятся, то гаснут
В небе звездные миры;
Бездна нам разверзлась ясно,
В небесах горят костры;
Небо всполохами крася,
Мчится ввысь Полынь-звезда;
Мир молчит, угрюм и ясен,
Словно в первый час Суда.
Я грядущего не знаю,
Ни пророчеств, ни причин…
Лучше помолчим, родная,
Посидим и помолчим.
Помолчим о самом главном,
О своем, о прожитом.
Вспомним, как жилось нам славно
В нашем космосе пустом.
День придет, — истлеет семя,
Брошенное нам в сердца,
Кончатся пространство, время,
Всех нас примет дом Отца.
Там друзей увидим лица,
Вечно полные тепла;
Там споешь ты, как синица
Тихо за морем жила.
Буря мглою небо кроет,
Буря смотрит сотней глаз,
Буря ад над нами строит,
Предначертанный для нас;
Домик наш в снегах затерян,
Но тепла твоя рука,
И наш путь угрюм и верен,
Как старинная строка.
СТИХИ В ДЕКАБРЕ
Фонари в фиолетовом мраке печально и слепо
Головами качали над узкой и хрусткой тропой,
Над окраиной сонно склонялось размытое небо,
И трамвай уходил по заржавленным рельсам в депо.
Все до боли привычно, все скучно, обычно и вечно —
Бомжевастый пейзаж миллионной из третьих столиц:
Гаражи серым рядом стояли, до туч, бесконечно,
Мусор, сваленный в кучи, глядел дружелюбно на птиц.
В серо-желтых домах, как в мозгу, занавески смыкались,
Желтый луч из окна ворошил небеса, как золу,
Тополя над пропащей судьбою маняще качались,
И огни магазинчика звали к вину и к теплу.
Заводских корпусов опустелые темные склепы
Вспоминали былое, раскинувшись вольно во сне.
…Пусть игра Демиурга в умышленный космос нелепа,
В этой выдумке есть что-то нежное, близкое мне.
По-кошачьи царапал обивку домов серый ветер,
И мерещилось мне, как блажному, слепому от слез,
Что над миром — над тленом и грязью — в серебряном свете
Возносился усталый от крови и славы Христос.
Если жалость осталась во мне, то осталась и вера,
И мне кажется, что-то о жизни понять я могу,
Горько пряча лицо в воротник от свободы и ветра,
Веря в Бога, как веруют в хлеб воробьи на снегу.
Проходя под огнем фонарей, как под сводами склепа,
Сквозь себя пропускал я потоки иного огня,
А с собой тайно нес в виде книжки карманное небо
И читал воробьям те стихи, что напишут меня.
СОЧЕЛЬНИК
Опускается занавес над недосмотренным сном.
В зале слышно молчанье господ и шушуканье черни.
Смутный год завершается. За хладнокровным окном –
Равнодушный сочельник.
Одичалый трамвай, дребезжа, ковыляет в депо,
К человеческим радостям, бедам и снам равнодушен.
Роем мчатся к витринам, жужжат, закупая добро,
Жесткокрылые души.
Голодающий кактус таращит глаза в уголке –
Мол, не я виноват, это жизнь сволочная такая.
И моя табуретка, набычившись, в грязный паркет
Снова корни пускает.
Я, счастливый Сизиф, одинокий жилец тесноты,
Шел по краю всю жизнь и теперь, обнаружившись в центре,
Говорю с мирозданьем, веками и Богом на «ты»
В однокомнатной церкви.
Вижу бурю в пустыне, вертеп, пастухов и волхвов,
К новой эре истории мчащихся по бездорожью,
Чтоб украсить бессмыслицу – вечную тщетность всего –
Новой яркою ложью.
Я не верю в добро, но мне влом тиражировать ложь.
Просто гадко все то прославлять, что и высмеешь ты же.
И не хочешь болтать ни о чем, и молчишь, и живешь
Этой вдумчивой тишью.
Это кризис взросления, это такая судьба,
Это зрелая мудрость, и хренушки справишься с нею.
Надо просто уметь, молча перерастая себя,
Становиться сильнее.
Молодая луна над трубой вдохновенно слепа.
За окном дымный город лежит головою на блюде.
Я пытаюсь развеяться и, выходя из себя,
Выхожу неожиданно в люди.
А в людях веселей – все не так, все не там, все не те.
Небо снежным потопом весь лоск с человечества смыло.
Мне досталось в удел – в равнодушном квадратном Нигде
Обретение смысла.
Знать, такая судьба, – говорить в пустоту ни о чем,
Получая стабильные аплодисменты по роже,
Плакать клюквенной кровью и драться картонным мечом
На потеху прохожим.
* * *
Рождественский вечер в бессмертном снегу.
Скрип сосен в безмолвии окаменелом.
Записки нам пишет зима на бегу,
Но — белым на белом.
По снегу охотники хмуро бредут,
Вороны летят над долиной и домом…
Лет триста-четыреста не был я тут,
В посмертье знакомом.
Да, наш ледниковый период богат,
Наш космос на ценные льдинки расколот…
Серебряный иней, серебряный ад,
Серебряный холод.
Сюда я пришел из иной мерзлоты —
Бесстрастной, бесстрашной, бессмертной, бумажной…
Там к Богу я смел обращаться на «ты»,
Но это неважно.
А здесь все иное, — и тело, и дух,
Здесь людно, и шумно, и шубно, и дымно…
Серебряный бог с нами вежлив, но сух,
Но это — взаимно.
Наш тысяча первый заснеженный Рим
Полмира покрыл ледяной тишиною,
И неосязаем и неповторим
Покров надо мною.
Зима тишину нам сыграет без нот,
На поле опустятся снежные зерна,
И что-то готовится, кто-то грядет,
И небо просторно.
Морозней метели дыханье молвы,
Лежат, ожидая, бескрайние степи,
И медленно едут в пустыне волхвы,
И тихо в вертепе.
И, вторя бескрылой надежде земной,
Даря нам уверенность в близком спасенье,
Звезда загорается над тишиной
Последнего оледененья.
В ХРАМЕ
Храм, как колодец, тих и темен, —
Сосуд, воздетый над землей
В простор, что грозен и огромен,
Где плещет тьма — живой водой.
В мерцающем колодце нефа,
Где ходят волны полутьмы,
Мы черпаем любовь из неба —
Мы взяты у небес взаймы.
И тьма волнуется, как море,
Где раздробил себя Господь
На звезды в дремлющем просторе,
Чтоб сумрак плоти побороть.
В Твоей тиши душе просторно.
Там глубину находит взгляд,
Там сквозь меня растет упорно
Столетий темный вертоград.
А рядом — нищие, калеки,
Юродства неувядший цвет.
Осколок Божий в человеке
Сквозь плоть свой источает свет.
В неверном пламени огарков
Темнеют лица стариков,
Пророков, старцев, патриархов
Из ста колен, из тьмы веков.
Древнее Ноя, Авраама,
Древнее Авелевых стад —
Они от века люди храма,
Лишь ими град земной богат.
И, возносясь под самый купол,
Воздетых рук стоперстый куст,
Что Господа едва нащупал,
Пьет полумрак всей сотней уст.
Но — выше дня и выше ночи
Безмолвствуешь над Нами Ты,
Ты — сумерек нетленный зодчий,
Пастух вселенской темноты.
Твой дух под куполом витает,
Превыше человечьих троп,
И вещий сумрак возлагает
Свои ладони мне на лоб.
Как тяжело Твое прощенье,
Быть может, гнева тяжелей.
Но Ты — наш Царь, и Ты — Служенье,
Ты — кровь, Ты — плоть, и Ты — елей.
Ты — голубая вязь страницы,
Ты — тот псалом, что я пою.
Облек Ты ближе власяницы
И плоть мою, и суть мою.
Тебя я строю, словно птица —
Гнездо. Стою в Твоем строю.
И в людях, не смотря на лица,
Твой ток вселенский узнаю.
Ты, не уставший с неба литься
В немой простор моей страницы —
Господь! Прими мольбу мою.
БОГ
Лазоревый, зеленый и пурпурный,
Воздушный, снежный, звонкий, ручьевой,
Дождливо-знойный, безмятежно-бурный,
В рожденье мертвый, в гибели живой,
Раздробленный, всецелый, всеединый,
Сияющий и темный, доброзлой,
Невидимый, пространный и глубинный,
Соборный, многолюдный, нежилой,
Звучащий, тихий, скрытный и открытый,
Безвестный шумно, тайно знаменитый,
Прииди к нам, минуя мрак дорог, –
Сферический, линейный, многомерный,
Правдиво лгущий и всецело верный,
Себя нашедший в нас ребенок-Бог!
У КАМИНА
Хотел ты жизнь познать сполна:
Вместить в себя явленья сна,
И прорастание зерна,
И дальний путь комет.
И вот — ты одинок, как Бог.
И дом твой пуст. И сон глубок.
В камине тлеет уголек
И дарит слабый свет.
Ты все познал, во все проник,
Ты так же мал, как и велик,
И твой предсмертный хриплый крик
Поэзией сочтут.
Все, что в душе твоей цвело,
Давно метелью замело,
Но где-то в мире есть тепло —
Там, где тебя не ждут.
Все кончилось, — любовь, тоска, —
Но бьется жилка у виска,
А цель, как прежде, далека.
В дому твоем темно.
Открой окно, вдохни простор, —
Ты с небом начинаешь спор,
А на столе, судьбе в укор,
Не хлеб и не вино.
Что было, то навек прошло.
Зло и добро, добро и зло
Влекут то в холод, то в тепло,
И вечна их печать.
И ветром ночи дышит грудь,
Но ты все ждешь кого-нибудь,
Чтоб дверь пошире распахнуть
И вместе путь начать.
К себе ты строг. И вот — итог:
Теперь ты одинок, как Бог.
Но все ж ты смог из вечных строк
Создать звучащий храм.
Но вдруг волненье стиснет грудь:
Твоей души коснулся чуть
Тот, кто последний вечный путь
Указывает нам.
ДНИ ВЕЛИКОГО ПОСТА
Небо – снежное на диво,
Улица пустым-пуста.
Тяжелы и молчаливы
Дни Великого Поста.
Дремлет небо в белой славе,
Непреклонна высота.
Смотришь ввысь – и видишь въяве
Свет Великого Поста.
Ложь всегда замысловата,
Только истина проста –
Есть вина и есть расплата,
Тишь Великого Поста.
Глянь в сердечные пещеры
И сомкни, сомкни уста!
Посвяти огранке веры
Дни Великого Поста.
Не смотри в окно в смятенье,
Не спеши, не жди вестей.
Пост – как мера пресеченья
Всех страданий и страстей.
Воздух пуст… Нет в сердце крови…
Только тьма в груди густа –
Хватит, чтоб прожечь безмолвье
Дней Великого Поста.
* * *
Верно, беспримерными по силе
Были наши деды и отцы –
Воевали, верили, любили,
Возводили храмы и дворцы.
Под рыданье голубой метели
На просторах сумрачной земли
Враждовали, плакали и пели,
Песни и предания плели.
Не успев достичь победы, храбро
Начинали вновь неравный спор.
Мир горел, но поднимались храмы
В белый, снегом дышащий простор.
Только с неба, словно песни птичьей,
Ждали мы ответа на призыв.
Но простор так бел и безразличен,
Так безблагодатно молчалив.
Кажется, вот-вот иссякнут силы,
Кажется, вот-вот дойдем до дна…
Но в России есть еще Россия,
А внутри нее – еще одна.
Русь обильна, только нет порядка
В злоключеньях мира и войны:
В каждой тайне – новая загадка,
И ответы больше не нужны.
И вовек, ломая ум бессильно,
Не поймет заезжий лицедей,
Что одна душа есть у России,
А разгадки вовсе нет у ней.
ФЕВРАЛЬ
Просторный, ветреный февраль.
Пусто.
Нагие ветви разрывают даль
С хрустом.
Февральский ветер возмущен,
Резок.
И небо серо, словно фон
Фресок.
В маршрутке на крутом холме трясет –
Тошно.
За поворотом новый поворот
Сложный.
Как будто кадры мчатся за окном,
Снимки –
Холмы, кусты, овраги, бурелом
В дымке.
Окраинный пейзаж привычно груб,
Пестрый.
Земля как будто превратилась в куб
Острый.
Угластым придавил меня ребром
Космос,
Ломая мне своим добром и злом
Кости.
Как нервы пустоты, оголены
Клены.
И все в моем предместье до весны
Сонно.
Но запах снега, проникая в сны,
Ночью
Щекочет, будоражит и пьянит
Ноздри.
Как все же просто открывался ты,
Ларчик.
Здесь с каждым днем дыханье пустоты
Жарче.
Не выходи из комнаты, молчи,
Маясь,
И слушай, как в твоих ушах звучит
Хаос.
Ложится под ноги февральская земля.
Грязно.
Броди по городу, губами шевеля,
Праздно.
Броди, запоминай свою страну
Серой.
Но в будущую синюю весну –
Веруй.
ПРЕДСКАЗАНИЕ
…Будет все, как теперь, как сейчас,
Только небо чуть-чуть потемнеет,
И туман в глубине наших глаз
Вдруг последней утратой повеет.
Обагрится небесная даль,
И запрутся дощатые двери,
И увянет цветущий миндаль,
И смешаются люди и звери.
Будут крики, и споры, и злость…
Утро будет глухое, сырое…
Будет ныть сокрушенная кость,
Будоража, будя, беспокоя…
А потом — мир надолго замрет.
Тишина. Немота. Безучастье…
И предательски быстро уйдет
Обманувшее странников счастье.
Разомкнутся сухие уста,
Тело рухнет в потемки глухие,
И ладонь отпадет от креста,
И народ отпадет от Мессии.
В синем взоре засветится мрак,
И блудницы станцуют во храме,
И ладони сожмутся в кулак —
Те, что были пробиты гвоздями.
* * *
Зинаиде Миркиной
Я знаю эту тайную свободу —
Свободу выбирать себе пути,
Соваться в воду, не ища в ней броду,
И по воде, как посуху, идти.
Свободствуя, я вижу чудо всюду.
В себе найду смычок я и струну.
Я накоплю свободу, как валюту,
Как золото, намытое в плену.
Свободы верной золотые слитки —
Свобожества магический кристалл…
Попытки овладеть им хуже пытки,
В которой люди гибнут за металл.
Но есть одна неявная свобода,
Не знающая формул и имен, —
Свобода голубого небосвода,
Свобода верить в Чудо, как в Закон.
Свободе мы научимся у хлеба,
У птицы, что свободствует сейчас.
Свобода — третий глаз, восьмое небо,
Шестое чувство, выросшее в нас.
Есть в человеке тайная дорога,
Путь сквозь себя, сквозь рабство, боль и страх, —
Свобода на кресте молиться Богу
И — воскресать с улыбкой на устах.
ЯСНОСТЬ
Весна нас ждет. Холодный и туманный,
Еще не заселенный небосвод
На ясные, но сонные поляны,
На смертью отзеркаленные страны
Дохнул огнем и холодом свобод.
И город мой, простуженный и серый,
В который я, как в зеркало, смотрю,
Казавшийся мне темною пещерой,
Встречает острой, воспаленной верой
Еще неподцензурную зарю.
В ней сдобный пар над черною землею
Волнуется, колдует и дрожит.
Наш Бог – импровизатор, он весною,
Непрошеной, веселою и злою,
Как творческой удачей, дорожит.
Над нами час Быка встает отвесно
И в дом бездомного приоткрывает дверь.
Мне в бесконечности немножко тесно.
Как это все, по сути, бестелесно –
Восторги встреч и немота потерь.
Востребован, хотя и не опознан,
Мой многоглавый, словно гидра, дар
Придет в наш мир не рано и не поздно
И всем покажет – вежливо, но грозно –
Значенье мысли, слова и труда.
Он зафиксирует для будущей науки
Год без весны, у вечности в плену,
Любовь без встреч, разлуку без разлуки
И то, как строки, шорохи и стуки
Взломали вековую тишину.
